В 1886 году дача генерала Феодосия Ревелиоти,командира греческого ботольона, была продана его сыном с торгов по частям. Один участок купил недорого художник А. И. Куинджи, жизнь и творчество которого связаны с самыми живописными местами Крыма — Мшаткой, Мухалаткой, Алупкой, Кикенеизом.

Сын грека из Мариуполя, занимавшегося живописью, Куинджи рано осиротел, скитался по чужим людям и не мог получить образования. За картину, написанную еще в 1868 году, задолго до того, как было куплено имение в Крыму, "Татарская сакля при лунном освещении на Южном берегу Крыма", ему было присуждено звание неклассного художника.

Кроме Кикенеиза, Куинджи купил два дома в Алупке у потомков Ревелиоти. Здесь же, в этом райском уголке, художник мечтал построить дом для собраний, библиотеку, надеясь, что сюда будут приезжать его ученики, среди которых были очень талантливые, впоследствии известные пейзажисты Н. К. Рерих, К. Богаевский, А Рылов и др. Умирая в 1910 году, Куинджи передал "Обществу" своего имени 500 тыс. рублей, все свои картины и земли в Крыму.

Крымский пейзаж отражен в одном из шедевров Куиджи — картине "Иисус в Гефсиманском саду", которая находится в экспозиции Алупкинского музея.

Крым. Все о туризме и отдыхе в Крыму :
Отдых в Крыму, новости Крыма. Крым курортный. Информация для ... Отдых в Крыму. Все о туризме и отдыхе в Крыму - информация для отдыхающих.
Крым. Все о туризме и отдыхе в Крыму. История Крыма. Отзывы. Евпатория, Ялта, Симферополь, Гурзуф, Коктебель, Феодосия, Алупка, Мисхор, Симеиз, Алушта, Судак, Ливадия, Форос .. Фото.
www.crimea-kurort.com

Всего тридцать семь лет длилась земная жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Данте считал, что человек в этом возрасте проходит лишь половину предначертанного смертным пути. Но когда пытаешься представить себе все, что успел Пушкин за этот недолгий срок: его стихи и прозу, научные изыскания, журнальную деятельность, путешествия, дружбы и распри, то кажется, что поэт прожил две жизни. Впервые я был потрясен насыщенностью и энергией его жизни, когда съездил в Болдино и воочию представил себе все то, о чем знал по книгам. Незабвенная болдинская осень стала синонимом вдохновения: Пушкин создал здесь маленькие трагедии и «Повести Белкина», дивную лирику и «Домик в Коломне», заключительные главы «Евгения Онегина», и при всем этом его хватало на сильную внешнюю жизнь с устройством дел по имению, со скачкой по окрестным просторам, подарившим ему пейзаж «Дубровского», с золотом человеческого общения, с любовью к прекрасной девушке Февронье, с обширной перепиской, исполненной и огня и юмора, с шальными наскоками на холерные кордоны. Но и растянутая во времени южная одиссея Пушкина удивительна по наполненности, по мощной, безустанной игре жизненных и творческих сил. Сколько эти четыре года вместили в себя поэзии, разъездов, встреч, дружб, острейших столкновений, рискованных поступков, за которые можно было поплатиться свободой, будущим, самой жизнью. Его вынужденное путешествие на юг было следствием монаршей немилости, но, уже находясь в положении ссыльного, он сумел навлечь на себя мстительный гнев одного из самых могущественных вельмож, новороссийского генерал-губернатора графа Воронцова, раздражение и ненависть разных мелких, но опасных людишек. А вступление в тайное масонское общество «Овидий», дружба с заговорщиками, безрассудно смелые любовные истории, ядовитые эпиграммы, от которых его не отучила и ссылка. Невероятно пестрая, сумасшедшая жизнь и при этом творчество — не судорожное, не взахлеб, а спокойное, с глубоко дышащей грудью. Задолго до того, как Пушкин сформулировал свое поэтическое кредо:

Служенье муз не терпит суеты,
Прекрасное должно быть величаво,-

он ему уже следовал. Не случайно путешествие в зрелость,— а именно в этом смысл пушкинского юга,— началось с великолепной элегии «Погасло дневное светило», чей лад печально-раздумчив и величав. В эти четыре года уместился романтизм Пушкина, вспыхнув «Кавказским пленником» и отгорев «Цыганами».

Всякое человеческое «приключение», в том широком смысле, который вкладывал в это слово великий австрийский романист Роберт Музиль, имеет свой исток. Надо различать причину и повод. Поводом послужили «предерзостные» стихи и едкие эпиграммы. Донос Каразина, визит на квартиру Пушкина переодетого полицейского агента, вызов к генерал-губернатору Милорадовичу, гнев Александра, раззуженного Аракчеевым, которого поэт пригвоздил к позорному столбу самой ядовитой из своих эпиграмм, заступничество Жуковского и Карамзина и, вместо Сибири, Бессарабия,— все это общеизвестно. Но, как говорила Анна Ахматова, «побольше стихов, поменьше III отделения».

Мне думается, роль внешних обстоятельств в судьбе Пушкина часто преувеличивается. Можно подумать, что почти вся недолгая жизнь поэта ушла на борьбу с жандармерией и Бенкендорфом. Это унижает Пушкина. Конечно, всякие бенкендорфы, дубельты, фокки мешали ему жить, мешали крепко. Пушкина, человека гордого и самолюбивого, безмерно раздражали слежка, перлюстрация писем, бесконечные мелкие придирки и запрещения, позже — официальный полицейский надзор, к чему хотели привлечь даже его отца... Впоследствии поэт с бешенством вспоминал о грубом произволе, разлучившем его со столицей, с друзьями, с милым севером, но совсем иное было, когда он получил приказ выехать в распоряжение полномочного наместника Бессарабского края, героя Отечественной войны 1812 года генерала Инзова. Стихи зеркально отражают состояние души Пушкина, и в них не найдется ни сетований, ни гневных филиппик в адрес властей, а всегда подчеркивается добровольность его отъезда. И неважно, что отъезд был вынужденный, важно, каким его ощущал поэт. Незадолго до ссылки Пушкин вынашивал планы поступить на военную службу и уехать на Кавказ, после решает скрыться в отцовской деревне. Душен стал ему Петербург. Хотелось вырваться из засасывающей и расслабляющей, однообразной суеты светского общества, в гущу которого он попал, едва выйдя из лицея. Пушкин ничему не умел отдаваться вполсилы. Игра честолюбий, интриги, интрижки, пустые похождения, сплетни, хвастливая гусарщина иссушали душу. В послании «Чаадаеву» он говорит:

Ты сердце знал мое во цвете юных дней;
Ты видел, как потом в волнении страстей
Я тайно изнывал, страдалец утомленный...

Как много сказано в трех строчках! Тут и безмятежный расцвет в садах лицея, и первые разочарования рано познанной взрослой жизни, и ранняя усталость необузданной натуры (Пушкин предваряет есенинское: «Слишком раннюю утрату и усталость / Испытать мне в жизни привелось»).

Но вот «страдалец утомленный» вырвался (не своей волей, но сейчас он совсем не помнит об этом) из тенет света, страстей, давильни дворцового Петербурга:

И сети разорвав, где бился я в плену,
Для сердца новую вкушаю тишину.

Это уже с юга. Вот так воспринимал свою ссылку юный Пушкин. Радостное чувство освобождения владело его душой.

Искатель новых впечатлений, Я вас бежал, отечески края...

Пушкина той поры не царский указ и не жандармская рука вытолкнули из Петербурга, а он сам совершил побег из темницы, пусть без стен и решеток, но оттого не менее душной. Вот каково было умонастроение поэта, когда он прибыл в Екатеринослав, где в ту пору находилась канцелярия Инзова.

Приехав сюда, он неосмотрительно выкупался в холодном Днепре и схватил «жестокую горячку» — болезнь загадочную, хотя и не безнадежную.

Прибывший об эту пору в город легендарный герой войны 1812 года генерал Раевский с сыном Николаем, другом поэта, нашел Пушкина на Мандрыковке (одно название чего стоит!) в покосившейся хатенке, на деревянной скамье, в жалчайшем состоянии. При виде их Пушкин заплакал.

И началось «приключение»... Генералу Раевскому ничего не стоило исхлопотать для поэта разрешение на поездку к целебным водам Кавказа, куда направлялся и он сам. Сохранились письма Раевского к дочери Екатерине, позволяющие проследить весь маршрут первого южного путешествия Пушкина. Мариуполь — Таганрог — Ростов-на-Дону — Аксай — Новочеркасск — Ставрополь — Георгиевск — Горячие Воды, очевидно, нынешний Пятигорск. Оттуда, попользовав себя ваннами, двинулись на Железные Воды, а затем и на Кислые. Поселки вокруг источников были еще деревянные и кибиточные, курортными городами они стали позже.

К сожалению, генерал Раевский, прилежно и подробно описывая в своих посланиях красоты пейзажа, облик городов и селений, через которые следовал со своими спутниками, приводя к месту интересные исторические справки, скрупулезно сообщая о всех завтраках и обедах, ни словом не обмолвился о том, что возвело лечебный вояж в ранг легенды. О генерале Маркове, сенаторе Волконском и Карагеоргии упомянул, а коллежский секретарь, сочинитель Пушкин казался ему персоной не столь значительной. Справедливости ради скажем, что в дальнейшем отношение доброго генерала к Пушкину заметно изменилось. Во всяком случае, Раевский непреднамеренно лишил нас ценных сведений. Наблюдательный, беспристрастный и умный свидетель дорого стоит. О настроении Пушкина этих начальных южных дней можно судить по его собственным письмам и стихам. Но судить осторожно. Вопреки уверениям поэта, нельзя допустить, будто его впечатлительная душа не откликнулась ни Кавказу, ни позже — Крыму. В эпилоге к «Руслану и Людмиле», написанному на Горячих Водах, он сетует: «Ищу напрасно впечатлений». Надо полагать, что все же не напрасно, если у подножия Машука возник ошеломивший современников «Кавказский пленник», а с ним — расцвел русский романтизм.

Позволю себе подвергнуть сомнению и крымские признания: «Воображение мое спало, хоть бы одно чувство, нет!» И еще: «Холодность моя посреди прелестей природы». Что же, Пушкин говорит неправду?... Кощунственное предположение. Но судите сами: впоследствии он писал о своем пребывании в Крыму как о «счастливейших минутах жизни», вспоминал о «наслаждении» южной природой. Эти взаимоисключающие высказывания равно правдивы. В той странной апатии, в какой находился Пушкин в начале пребывания на юге, он мог и сам не осознавать, как сильно пронизали его все новые впечатления, как глубоко ранен он Кавказом и Крымом. И разве не из потрясенности морской пучиной возникло его великое стихотворение «Погасло дневное светило»? М. Гершензон, один из самых сильных и самобытных умов отечественного литературоведения, считал, что Пушкин находился под гнетом неизжитой «северной» любви, отсюда его кажущаяся (больше всего ему самому) бесчувственность. Эту «северную» любовь он расшифровывает как Марию Аркадьевну Голицыну, которой Пушкин посвятил в одесскую пору стихотворение «Давно об ней воспоминанье»:

Давно об ней воспоминанье
Ношу в сердечной глубине,
Ее минутное вниманье
Отрадой долго было мне.
Довольно! в гордости моей
Я мыслить буду с умиленьем:
Я славой был обязан ей —
А может быть, и вдохновеньем.

Последние две строки удивительно напоминают конец другого, ранее написанного поэтом стихотворения («Умолкну скоро я!..» 23 августа 1821 года): «Он мною был любим, он мне был одолжен И песен и любви последним вдохновеньем». То же самое, но — от женщины... Выходит, и написанное через день (!) стихотворение «Мой друг, забыты мной следы минувших лет», как бы договаривающее предыдущее, тоже обращено к Марии Аркадьевне, за три дня до высылки Пушкина вышедшей замуж за князя Михаила Голицына. Почти все пушкинисты согласны с тем, что Пушкин увез с собой на юг тайну большой и мучительной любви, но далеко не все сходятся на Марии Голицыной. Что могло быть между юным поэтом и восемнадцатилетней девушкой, которую готовили к венцу? Да ведь ничто так не усиливает любви, как разлука. Марсель Пруст говорил, что настоящий рай — это потерянный рай.

Пушкин недолго оставался на Кавказе, вместе с Николаем Раевским (сыном) он переправился морем в Керчь. Отсюда они выехали в Феодосию. Короткое крымское путешествие поэта ознаменовалось тем, что по пути из Феодосии в Гурзуф, ночью, на борту военного брига «Мингрелия», он написал одно из лучших своих стихотворений «Погасло дневное светило». В Крыму поэт «перенес» влюбленность в дочерей генерала Николая Раевского.

В гениальном «Редеет облаков летучая гряда» дева юная, ищущая печальную вечернюю звезду, очевидно,— Елена Раевская. Старшая сестра Екатерина давно вышагнула за порог юности,— значит, Елена была в мыслях Пушкина. Другое стихотворение «Увы, зачем она блистает минутной, нежной красотой» может относиться как к Елене, так и к Екатерине — в эту пору недужили обе. Но мне думается, что образ обреченной на скорую смерть страдалицы не персонифицирован, а лишь навеян хрупкостью больных девушек. Трудно поверить, чтобы Пушкин заживо хоронил одну из дочерей Раевского, тем более, что дело отнюдь не обстояло столь трагично. Есть и другая версия, что тайной и бессмертной любовью поэта была Мария Раевская, ставшая позже женой декабриста Сергея Волконского и последовавшая за мужем в Сибирь.

Но начало пушкинского путешествия значительно не его влюбленностями в дочерей Раевского — расценим их как мгновенную и вполне целомудренную прихоть поэта,— а «Кавказским пленником»,— в поэзии Пушкина мощно забил романтический ключ. Еще до отъезда на юг у поэта проснулся интерес к Байрону, Раевские познакомили его с поэзией величайшего романтика. Зерно упало в подготовленную почву, и Пушкин создал поэму, в которой молодые побеги российского романтизма разом вымахали в цветущую рощу. Только гению дана власть такого преображения. Но романтизм Пушкина куда человечнее байроновского; там порваны связи с действительностью и возведен в грандиозную степень характер самого поэта, ратоборствующего не только с себе подобными, но с Богом, стихиями, вселенной. Герой «Кавказского пленника» имеет много общего с Пушкиным, поэт даже лиру вручил ему, сделав собратом по музам, и он земной человек, а не гипертрофированный романтический герой. Надо внимательно прочитать начало поэмы, и возникнет отчетливая картина душевной жизни самого Пушкина в начальную пору его ссылки. «Отступник света, Друг природы», герой поэмы полетел на Кавказ «с веселым призраком свободы». Но ведь таково было и ощущение самого Пушкина, о чем мы уже говорили, он словно забыл, что им распорядилась чужая воля, и вовсе не для того, чтобы одарить его свободой. Пленник так же испытывал любовь и разочарование и «для нежных чувств окаменел». Это постоянные мотивы пушкинской лирики того времени, но в яркой романтической упаковке.

Крым подарил Пушкину самую романтическую из его поэм — «Бахчисарайский фонтан», где он вновь, хотя и глухо, обращается к своей оставленной любви. Ее тень преследовала его, искала воплощения и стала образами Марии и Заремы. «Бахчисарайский фонтан» навеян легендой, и все же поэма в известной мере может считаться исторической, ибо христианская девушка Мария, взятая в плен татарами во время набега на Польшу,— это дочь польского магната Мария Потоцкая. Крым-Гирей тоже не выдуманное лицо, правда, во время походов на Польшу он еще не был ханом, а сераскиром ногайских орд. Раскованность в обращении с историческим материалом, поэтическое своеволие Пушкина — пример того, как следует писать о прошлом. Надо быть верным духу, а не букве — ведь художественное изображение истории вовсе не требует буквализма. И не беда, что упоминается о кознях «Генуи лукавой», имевших место за три века до той горестной истории, в память которой возник фонтан слез, раз это нужно для художественных целей автора. Пушкин резко отделял собственно историческое сочинение от поэтического. Закончил поэму Пушкин уже в Одессе в 1823 году, а до этого были три года Кишинева, где Пушкин обрел душевный покой (весьма относительный при его взрывчатом темпераменте) под крылом добряка Инзова. Простой до патриархальности, благородный, умный и надежный русский человек, Инзов сразу понял, чего стоит Пушкин, и стал ему защитой. Поэт даже поселился у него в доме, победовав в постоялой избе и тем превратив ее в нынешний музей А. С. Пушкина. Инзов сослужил опальному поэту не только прямую, но и косвенную службу. Всех долго удивляло, почему подполковник Липранди, тайный агент Бенкендорфа, которого наивно числили по Союзу благоденствия за его провокационные разговоры с солдатами, не погубил Пушкина, как сделал это с В. Ф. Раевским. Поэт сдружился с ним, вел при нем «возмутительные» речи, читал крамольные стихи, а перо профессионального доносчика оставалось сухим.

Что это — преклонение перед гением, желание сохранить Пушкина для России? Все куда проще и грубее: Липранди не хотел перебегать дорогу главноначальствующему Инзову, уверенный, что тот сам регулярно «освещает» зловредную деятельность Пушкина. В двадцатые годы прошлого века Кишинев был жалким городишком: несколько каменных домов местных богачей и двухэтажный «дворец» наместника возвышались над убогими мазанками. Но в Кишиневе было некое подобие общества, довольно крупная карточная игра, клубный дом, а при нем ресторатор Жозеф и очаровательная Мариула, певшая молдавские песни, ресторация Николетти с биллиардной, кондитерская Манчини, аптека со стеклянным шаром, девичий пансион и другие «очаги культуры», у которых грелся Пушкин, и что гораздо важнее — немало умных, значительных людей, постоянно живших там и приезжих, оказавших самое благотворное влияние на формирование взглядов и личности поэта. Одним из них было уготовано бессмертие, как Пестелю, другим слава в потомстве, как декабристам В. Ф. Раевскому, М. Ф. Орлову или офицеру, талантливому писателю А. Ф. Вельтману, об иных мы знаем лишь потому, что они прикоснулись к Пушкину, как коллежский секретарь Н. С. Алексеев или писатель-чиновник В. П. Горчаков, но и эти достойные люди были нужны Пушкину, как и Пушкин был нужен им, а были и такие, как образованный и знающий Липранди, интересный собеседник, полезный спутник в поездках по краю и — от неведения — почти Друг, но память его презренна. Кишинев свел поэта с классиком молдавской литературы Костаке Негруци, с Густавом Олизаром, польским поэтом, написавшим Пушкину послание «Поэту могучего Севера», с острым и злым Вигелем, писавшим доносы на Чаадаева и оставившим интересные мемуары. Пушкин и сам сознавал значительность своей жизни в Кишиневе, наполненной серьезным чтением, важными разговорами и спорами, размышлением об основополагающих началах бытия и земного устроения человека, а главное — разнообразным творчеством. Спокойно, раздумчиво, даже величаво говорит он о своей новой жизни в послании «Чаадаеву»:

В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд и жажду размышлений.
Владею днем моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум;
Ищу вознаградить в объятиях свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И в просвещении стать с веком наравне.
Богини мира, вновь явились музы мне
И независимым досугам улыбнулись...

И лишь в самом конце послания поэт срывается в шалость:

И счастлив буду я; но только, ради бога,
Гони ты Шепинга от нашего порога.

Чем не угодил ему петербургский офицер Шепинг, я не знаю, но сама выходка показывает, что в умудренном жизнью кишиневском «отшельнике» сохранился прежний насмешник и задира. Нужно было совсем немного времени, чтобы кишиневское общество убедилось в этом на своем опыте. Каких только безумств не натворил тут Пушкин! Потребовалось все терпение и забота добрейшего Инзова, чтобы выходки опального поэта не обернулись для него грозой. Видимо, и это все было нужно для созревания столь необыкновенной души, и не будь какого-нибудь сумасбродного поступка, мы лишились бы прекрасной поэтической строки или страницы прозы.

Пушкин ничуть не заблуждался в отношении себя, когда писал старшему другу о своей новой умудренности. Шалости — пена, а волна — личность—все набирала росту и силы. Очень много дало поэту общение с В. Раевским и М. Орловым, революционно мыслящими людьми, членами тайного общества, о чем Пушкин не знал. Кажется невероятным, что, будучи так близок со многими декабристами,— достаточно сказать, что два лучших лицейских друга его Пущин и Кюхельбекер были видными деятелями Северного общества,— разделяя их взгляды, Пушкин сам не участвовал в заговоре. Это обстоятельство также удивляло высочайшего следователя Николая, спросившего поэта, с кем бы он был 14 декабря, если б находился в Петербурге. И Пушкин с обычной своей правдивостью ответил: с друзьями на Сенатской площади. Но поэт узнал о существовании тайного общества лишь зимой 1825 года от навестившего его в михайловской ссылке Пущина, и это открытие уж ничего не могло изменить.

Когда Пушкин гостил в Каменке у В. Л. Давыдова, руководителя (вместе с С. Волконским) Каменской управы Южного общества, сюда съехались многие видные декабристы, в том числе «меланхолический Якушкин», тот самый, которого Пушкин знал еще по петербургским сборищам «у беспокойного Никиты, у осторожного Ильи». Якушкин оставил воспоминания о заседании тайного общества в присутствии Пушкина и о тяжком разочаровании поэта, когда ему представили все это шуткой. «Я никогда не был так несчастлив, как теперь,— признался Пушкин,— я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка». И Якушкин добавляет: «В эту минуту он был точно прекрасен».

Существует две версии, почему Пушкина не вовлекли в заговор. Одна — декабристы не решились довериться отважному, свободолюбивому, но плохо управляющему своими чувствами, не умеющему ни таиться, ни молчать поэту. Никто не сомневался в его верности, самоотверженности, готовности идти до конца, но он был слишком порывист, особенно в поэтическом воодушевлении, и нельзя было ставить дело такой серьезности в зависимость от столь взрывчатого нрава. К тому же Пушкин уже был на подозрении, к нему было приковано особое внимание власть предержащих. По другой версии, Пушкина пощадили, решили сохранить для России его поэтический гений. Вторая версия представляется мне более убедительной, ибо она подтверждается авторитетом Сергея Волконского, одного из самых благородных, чистых и великодушных людей своего времени. Вот что писал его внук: «Деду моему Сергею Григорьевичу было поручено завербовать Пушкина в члены тайного общества, но он, угадав великий талант, предвидя славное будущее поэта и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения». А сын Сергея Волконского, проведший детство в Сибири, сохранил для потомства удивительное признание отца — когда до «глубины сибирских руд» дошла горестная весть о гибели Пушкина на дуэли, Волконский корил себя за то, что не завербовал Пушкина: «Он был бы жив, в Сибири его поэзия стала бы на новый путь». Мысль трогательная, бесхитростная и высокая, но несколько сомнительная: зная характер Пушкина, его необузданный темперамент, можно смело сказать, что он оказался бы на острие движения, и кто знает, не разделил ли тогда участи пяти повешенных.

Общение с декабристами, не ведавшими тогда еще того коллективного имени, под которым они войдут в историю, подарило Пушкину самое революционное его стихотворение «Кинжал», куда более «цареубийственное», нежели кинжал Якушкина. Удивительно, что Пушкин, которому еще недавно грозила Сибирь, «гибель всерьез», у которого Карамзин вырвал обещание хоть на два года образумиться и не писать ничего против правительства, не только бросил в лицо царизму раскаленные строки о неминуемой каре, что сыщет злодея «на суше, на морях, во храме, под шатрами», но и давал переписывать это страшное стихотворение. Михаил Бестужев-Рюмин распространял его среди офицеров. «Кинжал» фигурировал и на следствии по делу декабристов. Многие допрашиваемые говорили, что «свободолюбивый образ мыслей получили по стихотворениям Пушкина». Адам Мицкевич сказал о «Кинжале»: «Чтобы отважиться написать нечто подобное в России, нужно больше смелости, нежели для того, чтобы поднять мятеж в Париже или в Лондоне». В памяти поэта Каменка всегда светилась каким-то особым светом. Он нашел здесь то, что ценил больше всего из благ мирских: общество значительных, умных, образованных людей, не только равных, но и в чем-то превосходящих его собеседников. Бывают места по душе; в Каменке Пушкину было все любо: уютный и красивый господский дом, парк с аллеями и гротом, где собирались будущие декабристы (сейчас он превращен в мемориал, хранящий под сводом деревянную скамейку), извилистый Тясмин со скалой, на которой поэт любил отдыхать (в первый раз Пушкин приехал зимой, тогда речка была схвачена льдом и бездействовала красивая каменная водяная мельница, тоже служившая кровом заговорщикам).

Во время гостевания в Каменке Пушкин совершил вместе с В. Л. Давыдовым поездку в Киев на ярмарку. Существует мнение, что ярмаркой Давыдов прикрывал иные цели, связанные с тайным обществом. Самовольный вояж грозил Пушкину очень крупными неприятностями, да уж больно хотелось взглянуть на овеянную легендами столицу древней Руси. К сожалению, не сохранилось никаких документов, писем и даже устных преданий о пребывании Пушкина в Киеве, что неудивительно, поскольку ссыльный поэт приехал сюда тайком, инкогнито, и отнюдь не стремился привлекать внимание к своей особе. Можно лишь догадываться о том впечатлении, какое произвел на чуткую душу дивный Софийский собор, возведенный в память победы Ярослава Мудрого над печенегами, прекрасные творения пышного гения Растрелли: Андреевская церковь и Мариинский дворец с его узорчатыми оградами, опушенными инеем. Впрочем, не все должно оставаться в области предположений. Известно, какое глубокое впечатление произвела на Пушкина Киево-Печерская лавра, где похоронены злосчастный Кочубей и его сподвижник Искра. Над их могилой высечена надпись: «...Року 1708, месяца июля 15 дня, посечены средь обозу войскового, за Белою Церковию на Борщаговце и Ковшевом, благородный Василий Кочубей, Судия генеральный; Иоанн Искра, Полковник Полтавский. Привезены же тела их июля 17 в Киев и того ж дня в обители святой Печерской на сем месте погребены». Вот здесь надо искать корни «Полтавы», написанной в 1828 году, и на месте победной битвы, где Пушкин позже побывал, и под Бендерами, где он посетил стоянку бежавшего после полтавского разгрома Карла. Но первый — подземный — толчок поэтическая мысль Пушкина получила у скорбных могил. Поэта до глубины души тронуло, что оклеветанный Мазепой и казненный по приказу Петра Кочубей, равно и полковник Искра нашли честное захоронение в усыпальнице при храме божьем, а не были выброшены на расклев птицам-трупоедам или скинуты в общую яму. Это чувство стало еще пронзительнее после казни декабристов и подлого, тайного захоронения их на пустынном острове Голодай. Пушкин сравнивал трусливый поступок Николая с достойным жестом Петра, а ведь в петровские времена нравы были куда грубее, а кары, вернее расправы, беспощадней. Пушкин никогда не расточительствовал ни в стихах, ни в прозе, давал лишь необходимое. Как коротко и как совершенно описание полтавского боя! Даже «байронические» его поэмы лишены одной из главных примет романтизма — многословия. И если он в конце поэмы говорит о забвении могилы предателя Мазепы и о сбереженной памяти казненных, то для него это важно.

Забыт Мазепа с давних пор...
Но сохранилася могила,
Где двух страдальцев прах почил:
Меж древних праведных могил
Их мирно церковь приютила.

Пушкин думал примером Петра подвигнуть царя на поступок христианского милосердия: отдать семьям тела казненных декабристов, чтобы нашли они успокоение в отчей земле. Первой постигла намерение поэта своей высокой и проницательной душой Анна Андреевна Ахматова.

Конечно, «Полтава» написана не для увековечивания памяти Кочубея, сотворившего немало кривды, хотя Пушкин мог и не знать об этом, его уже тогда привлекали личность и деяния Петра, равно не могла поэтическая душа остаться глухой к романтической любви старого гетмана и юной девы. Вся поэма дышит очарованностью Пушкина Украиной:

Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо.
Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух.
Чуть трепещут
Сребристых тополей листы...

Это не пейзаж, не картина дивной летней ночи, здесь — сама душа Украины, уловленная сердцем русского поэта.

И снова — Молдавия... Я спрашиваю себя: какое чувство было доминирующим у Пушкина кишиневских дней? Пожалуй, любопытство. Конечно, не бытовое, житейское, а обострившийся, жаждущий утоления интерес к окружающему миру, к прошлому и настоящему, к народной стихии, к людям самого разного чина и звания. Из интересов к не приукрашенной пылким воображением действительности, к обыденному, повседневному рождался пушкинский реализм. Ведь в апреле 1823 года в Кишиневе была начата первая глава «Евгения Онегина», ознаменовавшая появление нового Пушкина. Но это уже в исходе Кишинева, а пока — романтические поэмы: «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан» и оставшийся незаконченным «Вадим». Прямым же отзывом на текущую жизнь была его лирика, равно послания, эпиграммы.

Особняком стоит «Гавриилиада», написанная в 1821 году. По кощунству эта поэма может быть сравнена лишь с «Орлеанской девственницей» Вольтера, коей, надо полагать, и навеяна. Но Пушкин оставил Вольтера далеко позади: тот посягнул на причисленную к лику святых пастушку — спасительницу Франции, а Пушкин насмеялся над пресвятой девой Марией, господом богом и всем царствием небесным. Тут дело серьезное. К буйным шалостям пера «Гавриилиаду» никак не причислишь. Пушкин вырабатывал себе мировоззрение, и мировоззрение атеистическое. Он был первый и на долгое время единственный вовсе не религиозный поэт России. Тут не богоборчество, за которым всегда — вера, а самое настоящее безбожие. Позже, в Одессе, домашний врач Воронцовых, крупный английский хирург Хетчинсон подкрепит интуитивное неверие Пушкина научными доказательствами. С угасшим на острове св. Елены Наполеоном поэт простился достойными великой тени стихами. Стихотворением «Война» он приветствовал греческое восстание, в котором всерьез подумывал принять участие. Пушкин пишет «Гречанку», обращенную к легендарной Калипсо Полихрони, любовнице Байрона, осенившей своим приездом Кишинев. Растревоженный прикосновением к древней Руси, он создает «Песнь о вещем Олеге», чей певучий лад преследует нас со школьной скамьи. Увлечение молдавским фольклором породило «Черную шаль», положенную на музыку Верстовским и ставшую одним из популярных русских романсов. И ведь нужно было еще донимать эпиграммами легкомысленную Аглаю, жену А. Л. Давыдова — помещика-сибарита, и Тадарашку (Ф. Крупенского, брата вице-губернатора), и волооких кишиневских дам, играющих в светскость, и одарить нежной музыкальности стихами маленькую Адель, дочь вышеупомянутой Аглаи, и потом вдруг расшутиться скоромной сказкой про царя Никиту. Словом, забот хватало. В дни пребывания Пушкина в Кишиневе его не переставало волновать, что любимый им с лицейских дней древнеримский поэт Овидий изнывал в ссылке и кончил свои дни там, где Дунай впадает в Черное море. Пушкина всегда занимали исторические параллели, особенно если они касались его собственной судьбы, а здесь сходства было немало. Оба поэта знали славу, оба пали жертвой недоброхотства императоров: Овидий — Августа, Пушкин — Александра, и перемогали ссылку в одном географическом пространстве. В послании «К Овидию» трогает важная интонация, совершенно естественно возникающая в молодой гортани, склонной перекатывать виноградину смеха, и наивная гордость Пушкина, что, в отличие от Назона, он, «суровый славянин», слез не проливает.

Главный знаток кишиневских дней Пушкина профессор Б. А. Трубецкой считает, что поэт предложил дать имя «Овидий» масонской ложе, открывшейся в Кишиневе. Опальный изгнанник, конечно, поспешил вступить в эту нелегальную организацию, которую возглавлял генерал Пущин. С обычной горячностью и молодой верой Пушкин кинулся в новое опасное дело и стал «каменщиком» еще до официального учреждения ложи, но вскоре понял, что никакого толка от вялого просветительства не жди. Это открытие вылилось в насмешливые стихи, адресованные магистру Пущину:

Ты молоток возьмешь во длань
И воззовешь: свобода!
Хвалю тебя, о верный брат!
О каменщик почтенный!
О Кишинев, о темный град!
Ликуй, им просвещенный!

Надо думать, что для поэта не было трагедией, когда ложу запретили. Есть определенная тенденция в пушкиноведении наделять чрезмерной тяжеловесной серьезностью каждое движение Пушкина уже с лицейских дней. Будто это не солнечный, легкий, подвижный, как ртуть, проказливый Пушкин, а угрюмый старец Шишков. Надо ли говорить, как далек этот образ от истинного Пушкина, особенно его ранних лет. Если непредвзято отнестись к пушкинской жизни на юге, то видишь в поступках поэта, во всем его поведении очень молодого человека, каким он и был на самом деле. Ошеломляет зрелость иных его стихов, этим чудом опережения себя награждает творца гениальность. Конечно, ею окрашены не только стихи, но от этого Пушкин не становится гениальным старцем, а остается гениальным юношей. Исключительное явление Пушкина надо брать целиком, а не рассматривать в увеличительное стекло частности, что неизбежно приводит к искажениям.

В кишиневские дни появилась у Пушкина привычка толкаться среди простого народа, замешиваться в толпу. Он бродил по базарам среди разноплеменных людей, приглядываясь к торгу, к лезвистым лицам цыган-конокрадов и глазастым — цыганок-ворожей, втягивал жадными ноздрями густой запах пота, кож, соломы, дегтя, слушал уличных музыкантов —

леутаров, кобзарей, пристраивался к хороводам и даже отплясывал жок. Он делал все это в молодой радости бытия, а не потому, что вырабатывал реалистический метод. Но несомненно, что с пребыванием в Бессарабии пробудилось у светского юноши Пушкина то чуткое внимание к народной жизни, которое уже никогда не покидало его. Равно и путешествие Пушкина с Липранди по городам и весям Бессарабии, по местам русской боевой славы, хранящим память о победах Суворова, Румянцева и Кутузова, было следствием здоровой любознательности и всегдашнего интереса к прошлому России, а не деловитого расчета на будущие исторические сочинения. Все это к тому, что не надо за каждым естественным жестом Пушкина, особенно молодого Пушкина, высматривать далеко рассчитанные цели. Мне представляется неверной тенденция чрезмерно драматизировать тот душевный кризис, который поэт пережил на юге. Многозначительно возводя очи горе, говорят, что он был близок к самоубийству. А мне вспоминаются слова великого человекознатца Горького, что каждый стоящий молодой человек хоть раз да покушался на самоубийство. Пушкин, живой, заинтересованный, свободолюбивый человек, конечно же, не мог остаться равнодушным к разгулу черных сил в Европе и гнусной деятельности отечественных мракобесов, но от трагических мук и отчаяния душа его защитилась спасительным скепсисом. В весьма бодром послании В. Л. Давыдову поэт иносказательно говорит о подавлении восстания в Неаполе, но считает, что иначе и быть не могло. Он иронизирует:

Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет...

Другое дело — сам Пушкин. Он полон веры в очистительную бурю:

Ужель надежды луч исчез?
Но нет, мы счастьем насладимся.
Кровавой чаши причастимся —
И я скажу: Христос воскрес.

Далеко же ушел он от своей прежней наивной веры, что рабство падет «по манию царя»! На события в Испании, где в результате военной интервенции была раздавлена революция, Пушкин откликнулся двумя стихотворениями. Если в первом «Кто, волны, вас остановил» он еще призывает «грозу — символ свободы», то в написанном несколько позже «Свободы сеятель пустынный» его скепсис достигает предела:

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

Пройдет время, жизнелюбивая натура Пушкина преодолеет кризис, он вновь обретет веру в народные силы и посреди николаевской ночи до последнего дня будет верить в звезду пленительного счастья.

В какой-то час Кишинев исчерпал себя для Пушкина. Как сказали бы мы сейчас, здешняя жизнь перестала давать ему информацию, сам Пушкин в стихотворном письме к Вигелю выразился куда крепче. К чести Кишинева, ставшего одним из красивейших городов нашего юга, он не сохранил обиды на поэта и свято чтит его память. Когда сделалось совсем невмоготу, Пушкин обратился к Нессельроде — он числился по министерству иностранных дел — с просьбой об отпуске на два-три месяца. Министр доложил государю, тот наложил резолюцию: «Отказать!» В августейшей семье Александра называли: «Наш ангел»,— несомненно, то был очень памятливый и мстительный небожитель. Пушкинская лирика 1823 года открывается стихотворением о птичке, которую поэт, свято соблюдая на чужбине обычай старины, выпустил на волю. Это был прямой отзыв на немилосердный жест императора:

Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

Царь лишил себя подобного утешенья, а ведь Пушкин просил не о свободе, а лишь о том, чтобы перевести дыхание, но и того не дали. Только ли за прошлые грехи? Сомнительно. Недаром кишиневский чиновник П. И. Долгоруков писал канцелярской вязью в своем пугливом дневничке: «Вместо того, чтобы прийти в себя и восчувствовать, сколь мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе, он всегда готов у наместника, на улице, на площади, всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России». Да, не «восчувствовал», как ни наставлял его придворный историк Карамзин: и стихи писал крамольные, и кощунственную поэму сочинил, дружил с заговорщиками, давал переписывать свои послания к заключенному в крепость «первому декабристу» В. Ф. Раевскому, не перечесть грехов... Друзья добились перевода Пушкина в Одессу.

Это не Кишинев с его мазанками, кривыми улочками, непролазной грязью в дождь; Одесса настоящий, хоть и небольшой город, с оперным театром, красивыми зданиями, дворцом наместника, собором, бульваром, ресторанами и кофейнями, с шумным портом, куда приходят корабли из разных стран. В Одессе есть общество, есть свой провинциальный высший свет с положенными ему сплетнями, злоязычием, есть красавицы, которые оказали бы честь Петербургу, есть даже своя изящная словесность и неизбежные при ней завистники, и есть наместник, блистательный, надменный, со славой двенадцатого года, любимец государя, типичный администратор той поры: жестокий, беспринципный, лощеный и холодный карьерист — Воронцов. А у него есть очаровательная и легкомысленная жена. Словом, в Одессе есть все, чтобы погубить и более осмотрительного человека, чем наш поэт. Сердце Пушкина проснулось для любви и лирики. Давно уже из-под его пера не выходило столько любовных песен. Но не забыты и поэмы. В Одессе начаты «Цыганы», законченные уже в Михайловском, ими Пушкин рассчитался с романтизмом, здесь написаны две главы «Евгения Онегина» — первого великого реалистического романа в русской литературе. Герой «Цыган» Алеко не выдержал испытания на романтического героя. Он жаждал свободы, но свободы лишь для себя. Столкнувшись с истинным природным свободолюбием, не признающим никаких оков, он повел себя как себялюбивый собственник, его ревность — продукт цивилизации, от которой он бежал, да не убежал, ибо несет в себе ее гниль, эгоизм и жестокость. Он убивает Земфиру и слышит от старого мудрого цыгана спокойно-печальное: «Оставь нас, гордый человек». Романтическое бегство в мир естественной жизни не выход, там не обретешь внутреннего покоя, но причинишь зло и горе истым детям природы. Жить надо в своем мире, в том, которому ты принадлежишь по рождению, воспитанию, социальному положению. И вместо мрачно-живописного, чуть ходульного Алеко появляется до конца реальный человек невского променада, петербургский щеголь, лощеный, себялюбивый и неприкаянный Евгений Онегин, который тоже убивает — Ленского, но по правилам хорошего тона и без всякой страсти. В Одессе жена крупного негоцианта, Амалия Ризнич, красивая, огненноглазая, величественная, стала бессмертной любовью Пушкина. Да, бессмертной, хотя умерла она очень рано, от чахотки — не помог и благословенный климат края олив, но память о ней поэт пронес через всю жизнь. В 1830 году в Болдино, прощаясь с милыми тенями, он посвятил Ризнич едва ли не самое сокровенное из своих творений «Для берегов отчизны дальной» и дал ей жизнь вечную. Карл Юнг говорил, что зерно всякой ревности — недостаток любви. Даже если Юнг прав, будь благословенна ревность, которая подарила нам божественное «Простишь ли мне ревнивые мечты». Все прекрасно в таком существе, как Пушкин! Не подвергая сомнению чувство поэта к Ризнич, вспомним, что пленительный образ Амалии не мог вовсе затмить другие черты — яркой, холодной и опасной Каролины Собаньской. Эта, судя по всему, неувенчанная любовь тоже оказалась долголетней, она пригасала и вспыхивала вновь, когда загадочная Каролина возникала в жизненном пространстве Пушкина. Волнующий аромат тайны, исходивший от нее, имел весьма прозаический источник: эта дама была осведомительницей Бенкендорфа, возможно, снабжала синеглазого обер-жандарма сведениями и о Пушкине.

Сегодня почти все исследователи считают, что злым гением юного поэта был старший сын генерала Раевского Александр, живший в то время в Одессе. Человек этот сыграл если не роковую, то серьезную и недобрую роль в судьбе Пушкина. Желая скинуть злые чары, поэт заклял их стихотворением «Демон». Последние строки стали поговоркой: «И ничего во всей природе Благословить он не хотел». Раевский был влюблен в дальнюю родственницу, жену наместника, графиню Елизавету Ксаверьевну Воронцову. Влюблен до безумия, пользуясь старым, избитым и единственно точным образом, когда речь идет о случае Раевского. Ведь он и кончил свои отношения с Воронцовой поступком воистину безумным. Раевский невольно привлек внимание Пушкина к этой незаурядной женщине. Он — причина того, что взгляд поэта задержался на живых, приветливых и милых, хотя вовсе не красивых чертах Елизаветы Ксаверьевны, прояснел, а там и загорелся. К ней можно было по-разному относиться, но все сходились на том, что она полна очарования. Как велико и прочно было впечатление, произведенное ею на Пушкина, видно хотя бы по тому, что ничьи другие черты не предавал он так часто бумаге в точных беглых набросках. Воронцова преследовала его; он рисовал ее анфас, часто зачеркивая не удовлетворявшие его наброски, рисовал в рост, рисовал ее длинные пальцы с миндалевидными ногтями. Как ни странно, изумительно хваткому карандашу Пушкина графиня давалась меньше всех других, он улавливал сходство, но не мог передать прелесть ее неправильного лица; его Воронцова носата, тонкогуба, неприятна, в ней нет и тени того «щегольства», о котором мечтательно писал под старость Вигель. Удачнее всего он изобразил ее со спины, а еще лучше вечно женственное этой нестрогой, непостоянной, но смелой в чувстве натуры передает набросок ее породистых пальцев. Влюбленность Пушкина в Елизавету Ксаверьевну, всячески разжигаемая Раевским,— тот думал прикрыться страстью не умеющего сдерживаться поэта, в чем отчасти и преуспел,— конечно, была замечена Воронцовым, что не прибавило ему симпатии к мелкому чиновнику, неугодному двору, с чьим присутствием в своем доме он должен мириться, потому что тот кропает стихи. К тому же Воронцов начал догадываться о характере отношений его жены с Раевским, но того он еще должен был терпеть, а вот от Пушкина нужно избавиться. Холодность наместника сменилась явной неприязнью, а последняя вылилась в позорную начальственную издевку: Пушкина вместе с другими мелкими чиновниками послали «на саранчу». Глубоко оскорбленный, поэт через пять дней подал наместнику отчет о поездке с письмом, исполненным высокого достоинства, в котором просил об отставке. Ему было сухо отвечено, что отставку он должен испрашивать у Нессельроде. Пушкин так и сделал, уверенный, что отставка будет ему дана и он останется в Одессе частным лицом.

А свою месть Воронцову Пушкин осуществил в двух эпиграммах, из которых знаменита одна — «Полу-милорд, полу-купец», но вторая еще ядовитее, ибо говорит о торжестве малорослого Давида над Голиафом, «который был и генерал, И, побожусь, не проще графа». Пушкину невдомек было, что современный Голиаф действует не палицей, не мышцей бранной и не в открытом бою, а совсем другим методом. Вослед пушкинскому прошению полетело другое — от самого Воронцова, он просил избавить его от Пушкина. «Он может быть превосходный малый и хороший поэт...» — лицемерил полу-подлец, ставший в своем письме полным. Нессельроде не пришлось ломать голову, как совместить прошение об отставке с просьбой Воронцова: к его услугам было перлюстрированное письмо Пушкина с атеистическими высказываниями. Поэт, неизменно доверчивый, спешил поделиться с друзьями теми научными доказательствами ненаселенности небесных сфер, которыми снабдил его врач и естествоиспытатель Хетчинсон. Это решило его участь. Не было более тяжкого греха, чем грех безверия.

Он получил отставку с предписанием немедленно покинуть Одессу и ехать в псковское имение своих родителей для дальнейшего проживания там. Елизавета Ксаверьевна подарила Пушкину на прощание кольцо, ставшее талисманом поэта. Он не расставался с ним до самой смерти. О таинственном талисмане есть прекрасные стихи, но они принадлежат иной поре жизни поэта — Михайловскому. Там продолжали развязываться узлы, завязанные в Одессе, продолжало переосмысливаться все пережитое, там возникло стихотворение «Коварность» — о Раевском, чью игру Пушкин понял до конца, продолжался диалог с Воронцовой — и поэтический, и эпистолярный. Если Пушкин не мог забыть Одессу, то и Одесса никогда не забывала поэта. Его дух витает над городом, подарившим родине столько замечательных прозаиков и поэтов. Патриотизм одесситов общеизвестен, они гордятся своим морем, своими лиманами, своим портом, своим оперным театром, своей Дерибасовской, своим Пушкиным. К пятидесятилетию со дня гибели поэта в Одессе поставили первый на Украине памятник Пушкину, и к этому памятнику притаскивались и старый подагрик князь Трубецкой, закадычный приятель Дантеса из круга золотой петербургской молодежи, и зловещая старуха Идалия Полетика, сыгравшая загадочно-подлую роль в судьбе Пушкина. Рамолизованный Трубецкой забыл старые счеты, а Полетика исходила не остуженной годами злобой и пыталась оплевать памятник. Бронзовый, но вечно живой Пушкин спокойно смотрел на живых мертвецов — мумизированное бесславие; время все расставило по своим местам.

Да, я не сказал: Пушкин все-таки выгадал для себя лишний день в Одессе для прощания с Воронцовой, не считаясь с последствиями; она уехала первой — в Крым, затем уехал он — в Псков, «нигде не задерживаясь», как было предписано.

И вновь, но уже в обратном направлении, разворачивалась перед ним лента дороги: тополя и акации сменялись ясенем и липами, затем пошли березовые рощи, ольшаники и осинники, а там — сосновые и еловые боры — север... А с югом и морем он простился уже в Михайловском: «Прощай, свободная стихия...» Временную ссылку поэту заменили постоянной, но усмирить пушкинскую музу не удалось.

Юрий Нагибин

КАРЛ ЭШЛИМАН

Родился в. Бургдарфе (Швейцария) в 180В году, учился архитектурному искусству в Париже и Берне.

С 1 января 1832 года, по протекции графа М. С. Воронцова, поступил на российскую службу в должности помощника архитектора Южного берега Крыма.

С 16 октября 1834 года по распоряжению Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора определен архитектором Южного берега Крыма с возложением на него производства всех казенных построек этого края, а также надзора за производством частного строительства. 29 сентября 1849 года назначен членом комиссии по постройкам дворцовых зданий в имении императрицы Александры Федоровны "Ореанда", а с августа 1850 года стал архитектором-строителем ореандских построек. После полного завершения строительства остался в Ореанде в должности исполняющего обязанности смотрителя имения, впоследствии был утвержден в этой должности. Некоторое время совмещал работу в царском имении с должностью архитектора Ялты.

За усердие и заслуги был награжден орденом Станислава 3-й степени и, кроме того, трое его сыновей по Высочайшему Указу были определены в Таврическую гимназию пансионерами Ее Величества, то есть на полное обеспечение.

В графе формулярного списка - способен ли к продолжению службы и повышения чина достоин ли - собственной рукой губернатора Жуковского написано: "способен и достоин".

Как сам архитектор, так и члены его семьи, состоящей из жены, Елизаветы Яковлевны, также бывшей гражданки Швейцарии, 4-х сыновей и 5 дочерей, до конца жизни оставались евангелистского вероисповидания. Несмотря на это, после смерти архитектора администрация Ялты дала разрешение на его погребение возле православной церкви Иоанна Златоуста, построенной им, и являвшейся одним из главных украшений города.

Каковы же заслуги К. И. Эшлимана перед Ялтой, какой вклад он внес в архитектуру Южного берега Крыма? Прежде всего - это план города, составленный им и в 1843 году, утвержденный самолично императором Николаем I. Основными же его архитектурными работами достоверно можно считать уже упоминавшуюся церьковь Иоанна Златоуста, построенную по проекту Одесского зодчего Торичелли, учатие в строительстве императорского дворца в имении "Ореанда" по проекту выдающегося Петербургского зодчего А. И. Штакеншнейдера. По собственным проектам - знаменитые Байдарские ворота, несколько хозяйственных зданий и жилых домов в имении "Ореанда", значительная часть построек на территории имений князя М.С. Воронцова в Массандре, Ай-Даниле, и в Верхнем Магараче, Вознесенская церковь в имении А.С.Голицыной, здание таможни и карантинной заставы в Ялтинском порту, а также несколько жилых домов в Ялте, в районе Старого города (например, дома Фонтанного переулка на Бульварной и Массандровской улицах) и в Новом городе (например, дом и аптека Я. А. Левентона на Набережной и 2-х этажные дома М. ф. Кузнецова и Н. А. Панова на Виноградной улице) и др.

К сожалении, идентификация построек Южного берега Крыма 1-й половины XIX века представляет большие затруднения либо из-за скудности документации, либо из-за сложностей, возникающих при определении их адреса. Последнее обстоятельство не дает возможности с полной уверенностью назвать автором некоторых зданий К. И. Эшлимана.

В то же время краеведы ошибочно приписывают этому архитектору проектирование и строительство гостиницы "Россия" и собора Александра Невского. Насчет первой - имеющиеся в ЦГА РК документы однозначно свидетельствуют о той, что гостиница строилась архитектором А. К. Винбергом по собственному проекту, насчет же собора - речь идет о кратковременном участии в его проектировании сына Карла Ивановича, Владимира, тоже архитектора.

Из перечисленных работ К.И. Эшлимана до наших дни сохранились немногие. Выдержали испытание временем Байдарские ворота; от церкви Иоанна Златоуста осталась только колокольня, дворец в Ореанде сгорел еще в августе 1881 года, а из других построек этого имения уцелел только "адмиральский домик", остальные же были снесены при организации санатория "Новая Ореанда"; значительно изменился из-за пристроек внешний вид домов Левентона, Панова, Кумари, Жирмундского, дома на фонтанном переулке.

Причиной исчезновения многих из возведенных К.И.Эшлиманом зданий являются не только стихийные бедствия, либо же перепланировки города, но и во многом те обстоятельства, что постройки Ялты и Южнобережья 30-40-х годов XIX века довольно быстро разрушились по той простой причине, что из-за острой нехватки здесь извести, а тем более цемента, для кладки каменных стен домов использовались глиняные растворы.

Авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

Валентин Августович Фельдман - архитектор, художник - акварелист. Автор 800 живописных и графических работ, нескольких книг по теории и практике акварельной живописи и начертательной геометрии.

В 1889 году закончил Императорскую академию художеств и с 1891 года проживал в Севастополе, занимаясь Архитектурной-строительной и благотворительной деятельностью. Кроме этого он был прекрасным фотографом. Основные фотоматериалы по Максимовой даче, которыми пользуются современные исследователи, сделаны им в начале XX века.

В Севастополе участвовал в проектировании и строительстве:

- Покровского собора (1892 - 1905гг.),
- Памятника затопленным кораблям (1905г.),
- Здания панорамы "Обороны Севастополя 1854 -1855гг." (1904г.)
- Дворца Главного командира Черноморского флота, который не сохранился (1893-1900г.)
- Был архитектором Лозова-Севастопольской железной дороги.

В августе 1905 года классный художник I-й степени В.А.Фельдман покинул Севастополь и переехал в Харьков, подав прошение на должность преподавателя по архитектурному черчению Технологического института.

ЧУДЕСА ЗЕМНЫХ ИСКУССТВ,

или Крымские фантазии зодчего Краснова

В списках и опросных листах русских эмигрантов, проживавших на о. Мальта в Средиземном море в 1920 голу, сохранилась анкета Архитектора Высочайшего Двора, академика архитектуры Н. П. Краснова. В ее нескольких строчках - трагедия человека, вышедшего из простого народа, добившегося высокого положения благодаря своему таланту и трудолюбию и выброшенного из родной страны волной революции.

"Прибыл из Крыма на пароходе "Бермудиан" в мае 1919 года с женой Анной Михайловной 55 лет, двумя дочерьми - Ольгой и Верой Николаевнами 30 и 24 лет, зятем Хорватом Леонидом Владимировичем 29 лет и внуком Владимиром 6 лет. Постоянное место жительства - г. Ялта Таврической губернии. В России остались бумаги и акции в банке в Москве; материальное положение - средств нет; какой труд желает получить - по специальности; куда хочет ехать и когда - в Крым, когда будет спокойно. Адрес: Мальта, беженский дом. Дата заполнения: 25 июня 1920 г. "

С 1922 г. до самой смерти Н. П. Краснов живет и трудится в столице Югославии. В Белграде и окрестностях им возведены замечательные дворцы, правительственные и культовые здания. Большое участие в судьбе русского зодчего принял король Александр Карагеоргиевич, поручивший ему, в частности, постройку семейной мемориальной церкви на Опленце и резиденции на Дедине...

Двенадцатилетним мальчиком поступил сын крестьянина села Хонятино Коломенского уезда Московской губернии Николай Краснов в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Получив диплом, Н. П. Краснов на несколько месяцев уехал в Коломну для прохождения воинской службы, после чего весной 1887 года прибыл в Ялту. Как было определено место работы молодого выпускника престижного училища - была ли Ялта его собственным выбором или же и тогда существовала некая система распределения специалистов, -пока остается "белым пятном" в биографии архитектора. Во всяком случае, с его появлением в Крыму началась активная переписка городского головы барона А. Л. Врангеля и Ялтинской городской управы с таврическим губернатором А. Н. Всеволожским о назначении Краснова городским архитектором вместо увольняющегося Н. А. Штакеншнейдера.

Через год после его приезда, Министерство Внутренних Дел утвердило принятое Городской Думой 31 октября 1887 года решение о назначении Н. П. Краснова архитектором Ялты. Ему тогда было всего 24 года.

На молодого архитектора легла полная ответственность за решение широкого круга вопросов, связанных со стремительным развитием Ялты как общероссийского города-курорта.

По поручению церковно-строительного комитета с 1891 года и почти до полного окончания Краснов практически возглавлял строительство Собора Александра Невского по проекту, составленному удельным архитектором П. К. Теребеневым. Внутренняя же отделка храма, роспись и иконостасы выполнялись по эскизам и рисункам Николая Петровича.

Он был включен в состав "Высочайше утвержденной научно-художественной комиссии по составлению проекта реставрации бывшего ханского дворца в Бахчисарае". Председателем комиссии Николай II назначил в. кн. Петра Николаевича. Работая с увлечением, практически безвозмездно, Краснов выполнил большое количество фотографий, рисунков, акварелей, чертежей как самого дворца, так и старинных домов города, которые объединил в 5 альбомах.

За время работы в должности городского архитектора - вплоть до 1899 года - Николай Петрович накопил богатый опыт строительства зданий различного назначения в условиях Южного берега Крыма с его сложным рельефом местности, крутыми спусками к морю, обширными оползневыми участками и сейсмоопасностью. Но с полным основанием можно утверждать, что наиболее ярко творческий характер и высокий художественный вкус архитектора проявились в усадебном строительстве и создании нескольких великолепных дворцово-парковых ансамблей. В лично составленном им в 1913 году для С.-Петербургской Академии художеств списке работ, исполненных по собственным проектам, Краснов указывает свыше 60 значительных построек в Крыму, большая часть которых - дворцы, виллы, особняки.

Из первых заказов такого рода отметим особняк кн. Н. А. Барятинской в ее имении "Сельбилляр" (ныне санаторий им. Кирова) и созданный вокруг него архитектором единый усадебный комплекс - красивый парк, плодовый сад с виноградником, хозяйственные постройки. Княгиня владела весьма большим для города участком земли более 13 десятин в Нижней Аутке. За два года - с 1892 по 1894 - здесь был построен уютный двухэтажный дом в стиле итальянского Ренессанса на 14 комнат с двумя флигелями. Краснов расположил его очень эффектно - посреди партера, на возвышенной части имения, отгороженной подпорной стеной. Из окон дома открывался прекрасный вид на Ялту. Нижняя часть партера завершалась беседкой-бельведером, под которой был устроен грот с приятною прохладой в жаркие дни, а выше особняка архитектор разбил регулярный парк на площади более десятины.

Вскоре Н. П. Краснова для себя "открыл" в. кн. Петр Николаевич, двоюродный дядя Николая II. Военный инженер, специалист по фортификационным сооружениям, великий князь серьезно увлекался и гражданской архитектурой, особенно восточной. Из путешествий по странам Средиземноморья и Магриба Петр Николаевич привозил альбомы с собственными зарисовками памятников зодчества населявших их народов, по которым затем сделал несколько эскизов своего будущего дворца в мисхорском имении на Южном берегу Крыма. Именно Краснову доверил великий князь проектирование и строительство "Дюльбера", дворца словно из сказок Шахрезады, отдав ему предпочтение перед именитыми зодчими-академиками.

В модном стиле модерна Краснов создал ряд оригинальных и выразительных в художественном плане дач и вилл. Приемы английского модерна явно просматриваются в оформлении дачи Я. П. Семенова в Симеизе, а в композиционном решении и декоративном убранстве великолепной виллы "Ксения" В. А. Чуйкевич -т. н. северного модерна. Собственный дом на Николаевской улице в Ялте, а также дома купца Е. О. Майтопа на Пушкинском бульваре и учителя И. Н. Загордана на Дворянской архитектор построил в духе венского "сецессиона".

В 1904 - 1906 гг. Краснов строит великокняжеское имение Харакс (ныне санаторий "Днепр") и церквовь св. Нины. Церковь украшают копии икон из домика Петра I в Петербурге.

Осенью 1909 года царь Николай II решает строить новый дворец в Ливадии. Выбор его пал на Н. П. Краснова.

Участники этой в полном смысле выдающейся строительной кампании в имении "Ливадия" были отмечены Министерством Императорского Двора за высокий уровень исполнения царского заказа, но, конечно, более всего чествовали, как выразился Николай II, самого "виновника торжества" - архитектора Краснова. Звания, награды, почетные назначения последовали одно за другим. 5 октября 1911 года Н. П. Краснов был пожалован в Архитекторы Высочайшего Двора и награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, 6 декабря того же года причислен к Главному Управлению Уделов с возложением затем на него "технического наблюдения за всеми строительными и мебельно-обойными работами во дворцах и прилегающих к ним постройках", которые планировались в последущие годы в Ливадии. В октябре 1913 года ялтинский зодчий избирается Петербургской Академией художеств академиком и утверждается в чине надворного советника.

Князь Ф. Ф. Юсупов граф Сумароков-Эльстон-старший был одним из самых крупных землевладельцев Крыма. Основное его имение находилось в Кореизе на Южном берегу, остальные - Коккоз, Орлиный Залет, Черке-Кермен и др. - в горной местности.

Осенью 1907 года Юсупов пригласил Н. П. Краснова произвести полную реконструкцию кореизской дачи "Розовый дом", приобретенной его отцом, гр. Ф. Н. Сумароковым-Эльстоном, еще в 1867 году, и включить ее в ансамбль запланированного к постройке нового дворца и кухонного флигеля. Архивные "оправдательные документы" по счетам и письма к заказчику и его супруге, княгине Зинаиде Николаевне, дают представление о характере задания и о ходе строительных работ в Кореизе.

Для архитектора, вероятно, это был весьма трудный заказ, требовавший максимальной деликатности при обсуждении всех деталей обустройства имения, т. к. по словам Ф. Юсупова-младшего, его "отец, унаследовавший Кореиз от своей матери, управлял им довольно ревниво и <... > сам производил там переделки"; к тому же его страстное увлечение скульптурой привело к тому, что "парк был ею перенаселен".

Можно восхищаться тем, как Краснов удачно выбрал стиль постройки - "нео-романский характер", позволивший сделать разницу между старой и новой частью дворца несущественной и почти незаметной. На северном фасаде этот эффект был усилен устройством "львиной террасы", украшенной терракотовыми и мраморными скульптурами львов. Личные покои 3. Н. Юсуповой, большой балкон при них и бассейн, облицованный майоликовой плиткой цвета "морской волны", а также великолепная столовая выполнялись архитектором с учетом указаний самой княгини.

Основные работы в Кореизе были завершены к осени 1910 года, хотя вплоть до начала 1915 года под руководством Краснова в имении продолжали возводить некоторые постройки, о чем будет сказано несколько позже.

Академик Ф. Г. Беренштам, выдающийся скульптор-портретист, в статье, озаглавленной пушкинской строкой о Тавриде "Волшебный край, очей отрада", писал: "Сравнительно мало зодчих, которым выпадает счастье строить в подобных условиях. Но таким счастливцем оказался Н. П. Краснов". Если судить о масштабе творческой деятельности архитектора за 1908 - 14 гг., то этот период можно справедливо назвать самым счастливым в жизни Николая Петровича, отмеченным особым душевным подъемом. Почти одновременно со строительством Кореизского и Ливадийского дворцов, он приступил к проектированию и возведению удивительного по красоте и оригинальности Охотничьего дома в Коккозе.

Сразу же после приобретения Юсуповыми в апреле 1908 года имения в этой горной татарской деревушке, княгиня Зинаида Николаевна пожелала иметь там дом "в местном стиле". При выполнении ее заказа Краснову как нельзя кстати пришлись обширные знания традиций татарского строительства и декоративно-прикладного искусства, накопленные им во время работы в упомянутой уже нами "бахчисарайской комиссии".

Николай II, одним из первых посетивший Коккоз по завершении строительства Охотничьего дома, писал матери, императрице Марии Федоровне, 9 ноября 1911 года: "Неделю назад Юсуповы пригласили Ольгу, Татьяну и меня в их новое имение Коккоз (по татарски значит синий глаз) по ту сторону Ай-Петри. Дом, только что выстроенный арх. Красновым в старом татарском стиле; очень красиво и оригинально".

Любознательный человек, интересующийся прошлым Крыма, увидев сейчас в с. Соколиное Бахчисарайского района запущенный, многократно обворованный бывший Охотничий дом Юсуповых, с очевидной недоверчивостью воспримет наше утверждение, что дворец в Коккозе был одним из выдающихся достижений зодчества России рубежа веков и производил на современников неизгладимое впечатление. Ф. Ф. Юсупов-младший вспоминал, например, что король Мануэль Португальский, приехавший однажды на день погостить в Коккоз, был так им очарован, что заявил о своем нежелании уезжать из него.

Уже прожив много лет в эмиграции, князь по памяти так описывал это "феерическое место":

"Дворец был белый, с крышей из старинной черепицы, покрытой глазурью, которой патина времени придала разные оттенки зеленого цвета. Его окружал виноградник, маленький ручей бежал у стен - с балкона можно было ловить форель. Внутри мебель, крашенная яркими красными, синими и зелеными цветами, была скопирована со старинной татарской. Восточные ткани покрывали диваны и стены. Большая столовая днем освещалась через персидские витражи на потолке. Вечером, освещенные изнутри, они пропускали в комнату переливчатый свет, гармонично смешивавшийся со светом свечей на столе. Одна из стен была украшена мраморным фонтаном, где вода текла капля за каплей с нежным жалобным звуком по множеству маленьких раковин, из одной в другую. Этот фонтан был точным воспроизведением того, что находился во дворце хана... Голубой глаз находился повсюду: в витражах, над фонтаном, в кипарисовом парке и в восточной орнаментике столовых приборов... ".

В это образное описание Охотничьего дома закралась ошибка, которая, однако, еще более делает честь Краснову не только как зодчему, а опять-таки как специалисту, виртуозно применявшему новые строительные материалы и технические достижения. "Старинная черепица" с "патиной времени" - не что иное, как искусная имитация образцов майолики старой работы из ханского дворца и богатых татарских домов.

Если в центральной России стремительно развивавшиеся в то время национально-рационалистические тенденции в модерне привели к созданию т. н. "неорусского" стиля в архитектуре, то в Крыму именно Н. П. Краснову удалось столь органично сочетать конструктивные формы модерна с художественными традициями местного зодчества. В таком же духе были построены им по заказу Юсуповых караван-сарай (постоялый двор) и мечеть для татарской деревни Коккоз.

Историки архитектуры отмечают сильнейшее воздействие, которое оказал "национально-романтический" модерн на эстетические вкусы и стиль жизни владельцев таких модных особняков. У них появлялось стремление во всем следовать облику самого здания в одежде, предметах быта, и даже манерах поведения. Об этом пишет и кн. Ф. Юсупов: "Я часто приглашал друзей в Коккоз <... >. Гардероб из восточных одежд был всегда к услугам гостей, и часто все наряжались к обеду".

Желанным гостем в Коккозе был и Николай Петрович. Один, казалось бы, незаметный эпизод из его переписки с Юсуповым-старшим показывает, насколько Охотничий дом был дорог сердцу его создателя. Обычно очень сдержанный в просьбах для себя лично, Краснов в июне 1916 года спрашивал у князя, не позволит ли последний приехать ему с семьей на отдых в Коккоз...

В заказах, поступавших и далее от Юсуповых, Николай Петрович Краснов стремился развить столь удачно найденный им тип современной усадебной застройки.

В 1914 году Феликс Феликсович-младший сочетался браком с племянницей Николая II, княжной императорской крови Ириной Александровной. В подарок молодоженам было выделено имение "Сосновая роща" и небольшой особняк рядом с Кореизским дворцом, который Юсуповы называли "Морозовская дача", а лично Ирине Романовой - изумительной красоты участок горного леса близ Коккоза "Орлиный залет" с построенным на нем ранее Красновым чайным домиком в татарском духе.

Перед тем, как приступить к строительству в "Сосновой роще", архитектора попросили подготовить к приезду молодых дом Голицыной. Интересно в этой связи письмо 3. Н. Юсуповой сыну: "Мы с Красновым затеваем переделку Морозовской дачи! <... > Мечтает он сделать что-нибудь вроде татаро-итальянского ампира!!! с зеленоватой черепичной крышей и зелеными ставнями <... > Он уже разбил сад кругом со спуском прямо от балкона, и вместе с тем впечатление всей дачи остается то же, что и теперь, но гораздо красивее. Он говорит, что это чрезвычайно интересная задача! Посмотрим. " К лету 1915 года в имении "Сосновая Роща" была завершена постройка небольшого особняка. Князь Ф. Юсупов в своих воспоминаниях писал о нем: "... дом сельского типа, весь побеленный внутри и снаружи и с крышей из зеленой черепицы.

Поскольку он был построен на склоне, часть дома стояла ниже, и его главной особенностью было полное отсутствие симметрии. От входа, перед которым расстилался ковер цветов, спустившись на несколько ступеней, можно было попасть на внутренний балкон, нависавший над откосом холма. Балкон соединялся с террасой, середину которой занимал бассейн. С другой стороны был спуск к бассейну, окруженному колоннадой, увитой розами и глициниями, как и сам дом. Внутри разница уровней приводила к неожиданному и забавному расположению лесенок, площадок, балкончиков и т. д. Мебель из натурального дуба напоминала старинную английскую сельскую мебель. Кретоновые подушки лежали на сиденьях, а циновки заменяли ковры".

В 1914 - 16 гг. помимо выполнения своих обязанностей архитектора Ливадийского имения и заказов Юсуповых, Краснов закончил строительство здания банка Общества взаимного кредита в Симферополе, виллы "Виктория" С. Крыма в Феодосии и дачи Н. С. Свиягина в Симеизе.

Последней его работой на родине было проектирование и постройка в 1915 - 16 гг. санатория имени Императрицы Александры Федоровны "для выздоравливающих и переутомленных" в удельном имении Массандра. Трехэтажное здание фахверковой конструкции, возведенное и полностью оборудованное за один год, завершало ансамбль стоящих невдалеке корпусов санатория Морского ведомства.

За "лазарет для офицеров", как стали потом называть этот санаторий, 9 февраля 1917 года архитектор был удостоен титула действительного статского советника. Последняя работа и последняя награда в России...

Авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

АНТОНИО САЛЬВИАТИ В РОССИИ

В обширном списке славных деяний на благо Отечества генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича[1], брата и ближайшего сподвижника императора Александра II Освободителя, есть такие, которые далеки от политики и от государственных реформ, проводимых ими в России в 60—70-х годах прошлого века. Человек разносторонне образованный, с ярко выраженными артистическими наклонностями, Константин Николаевич сыграл заметную роль и в культурной жизни страны.

В этой связи история "открытия" им для России знаменитого итальянского мозаичиста Антонио Сальвиати[2] представляется нам особенно интересной. В ней — переплетение судеб двух ярких личностей, не похожих друг на друга ни происхождением, ни положением в обществе, ни складом характера и темпераментом, но сразу проникнувшихся взаимной глубокой симпатией, т. к. обоих объединяло восторженное преклонение перед высоким искусством.

Сохранившиеся письма Константина Николаевича своему личному другу, члену Государственного Совета статс-секретарю А. В. Головкину, дают возможность достоверно узнать, как появились первые работы Сальвиати в России, при каких обстоятельствах состоялся первый приезд выдающегося мастера в нашу страну, а также о впечатлении, произведенном им самим и его работами на великого князя и царствующих Романовых.

... "Рай земной, имя коему — Ореанда", — так с гордостью называл Константин Николаевич свое имение на Южном берегу Крыма. Расположенная недалеко от Ялты, рядом с императорской Ливадией, Ореанда резко отличалась от них своими дикими, величественными скалами, круто обрывающимися к морю и создающими неповторимый по красоте ландшафт.

Имение перешло к великому князю по духовному завещанию матери, императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I.

В этом "земном раю" не было только одного — своего домового храма: видимо, Крымская война 1854—56 гг., а затем скоропостижная смерть помешали императору Николаю Павловичу осуществить его постройку. Поэтому великокняжеская семья во время приездов в Крым вынуждена была ездить на богослужения в Ялту или в Ливадийскую дворцовую Крестовоздвиженскую церковь.

1881 год оказался для Константина Николаевича роковым. 1 марта в Петербурге взрывом бомбы террориста Гриневицкого был убит император Александр II. С ним окончилась эпоха либеральных реформ, которые вели страну к конституционной монархии. При новом императоре великий князь оказался не у дел, был отстранен почти от всех занимаемых должностей; за ним сохранили только почетное, но не имеющее реальной власти звание члена Государственного Совета.

А летом того же года произошло драматическое событие в Ореанде: из-за нелепой случайности во дворце вспыхнул пожар, который, несмотря на все усилия, не удалось остановить. От мысли о восстановлении пришлось отказаться из-за нехватки средств, и Константин Николаевич обосновался в небольшом домике, сразу получившем название "адмиральский" — по званию его высокородного хозяина.

Теперь приезды в Ореанду стали частыми и продолжительными. Энергию своей деятельной натуры великий князь обратил на благотворительность и обустройство имения и, прежде всего, осуществление давней мечты — постройку храма.

Основным материалом для строительства послужил камень из разобранных руин сгоревшего дворца и бетон из высококачественного новороссийского цемента.

Место для церкви выбрал сам Константин Николаевич. "Господь Бог меня сподобил начать доброе святое дело", — писал он А. В. Головкину, сообщая о закладке первого камня в основание церкви 1 октября 1884 года.

Ровно через год после закладки Ореандский храм Божий был торжественно освящен в присутствии владельца имения. По общему признанию, Покровская церковь стала одним из украшений Южного берега.

В украшении церкви принимали участие выдающиеся архитекторы и живописцы: академики Д. И. Гримм, М. В. Васильев, вице-президент Императорской Академии художеств князь Г. Г. Гагарин.

Большие кресты, вставленные в наружные стены, и оконные рамы в башенке купола из белого каррарского мрамора были заказаны Константином Николаевичем в Ливорно.

Но, пожалуй, наиболее эффектным украшением были мозаичные иконы и орнаменты, выполненные знаменитым итальянцем Антонио Сальвиати, основавшим в Венеции собственную мозаичную мастерскую.

В письмах Головкину великий князь не указывает, как начались переговоры с Сальвиати о заказе первых икон для Покровской церкви. Однако можно с уверенностью говорить о том, что инициатива исходила от князя Г. Г. Гагарина, принимавшего живейшее участие в строительстве и украшении храма в Ореанде. Даровитый художник, архитектор, известный знаток византийского зодчества и церковной иконописи, Гагарин не только с готовностью откликнулся на просьбу Константина Николаевича завершить проект церкви в связи со скоропостижной смертью Авдеева, но и сам вызвался написать иконы и сделать рисунки для утвари.

Будучи сыном русского посланника в Риме, он долго жил в Италии, учился там живописи у Ораса Верне и К. П. Брюллова, прекрасно знал культуру и искусство страны и, конечно же, всех выдающихся итальянских художников.

Через месяц со дня освящения церкви из Венеции прибыли мозаичные иконы Спасителя и Покрова Пресвятой Богородицы, выполненные Сальвиати по оригиналам Гагарина. Они предназначались для наружного украшения стен храма. Мозаики привели в восторг владельца Ореанды, он увидел в них верх совершенства этого прекрасного вида искусства.

А вскоре А. Сальвиати получил личное приглашение от Константина Николаевича приехать к нему в Ореанду для обсуждения следующих заказов на украшение Покровской церкви. Весной 1886 года знаменитый итальянец впервые прибыл в Россию.

"6 мая вечером приехал Сальвиати, — писал об этом событии великий князь. — Это было очень счастливое для меня обстоятельство. Все досужее время уходило на разговоры с ним.... Надеюсь, что результаты этих разговоров с Сальвиати будут полезны не только для меня и для моей Ореандской церкви, но и для всей России и составят исходный пункт в истории ее художественного развития".

В последующих письмах Его Высочество подробно описывает свое впечатление о Сальвиати, содержание их бесед и, что особенно интересно для ценителей мозаики, раскрывает роль этого талантливого художника в возрождении искусства древней византийской мозаики.

Приведем несколько отрывков из писем — в них знаменитый венецианец предстает таким, как его увидел брат русского императора.

"Примусь теперь за рассказ о Сальвиати. Он старик 71 года, но так бодр, что ему никто не дал бы более 60-ти. Человек он весьма образованный, получивший воспитание в итальянских и Венском университетах и начавший жизнь на адвокатском поприще. Но создан он был не для этого, а был рожден художником и скоро весь себя и посвятил художеству. Как прирожденный венецианец, он был поражен изяществом собора св. Марка, его древностями и особенно его мозаиками византийского стиля (здесь и далее подчеркнуто К. Н. ). Это искусство было совершенно утрачено, и он задал себе целью жизни воссоздать, восстановить это искусство. Мозаика, правда, продолжала существовать в Риме, где у пап, в Ватикане, была их собственная мастерская. Она была не без достоинств, но шла по совершенно другой дороге, задавалась другими целями [4]. Она производила, если можно так выразиться, не иконопись, а живопись,... картины картинных галерей и музеев, а не церковную мозаику,... какая существовала в Царьграде, в св. Софии, какая была и у нас в Киеве в XI и XII веках, что у нас называли муссия[5]. Эта Ватиканская мастерская работала исключительно для пап, а не для публики, не для промышленности. Ее работы достигали высшего совершенства, но производились долго, страшно дорого, и потому кроме пап никто ими пользоваться не мог, никому они не были по карману. Кроме того, эта мастерская ревниво оберегала секрет своего дела и никому его не сообщала.... Сальвиати, задавшись мыслью восстановить византийскую муссию.... при помощи простых рабочих, простых стекольщиков (которые в Венеции чрезвычайно искусны) принялся... за отыскание тайны производства разноцветных смальтов[6]. Эти смальты при всевозможных окрасках должны быть совершенно гомогенными, так что где бы его ни переломить, везде в переломе был бы тот же цвет. На это он посвятил лет 10 или 15 своей жизни и после долгой и упорной борьбы и целого ряда неудач он, наконец, достиг своей цели. Материал был отыскан, был создан.

Тогда пришлось научиться способу его употребления. Тут великое его достоинство состоит в том, что он не пошел по примеру Ватиканской мастерской, а старался подражать образцам древним византийским. Мало помалу он набил себе руку..., и все, что он ни делает, даже когда он копирует картину современную, все-таки его работа носит на себе характер византийский. Трудно это выразить словами, но это чувствуется, чуется. Работа византийского стиля как-то более грубоватая, но одинаково изящная и гораздо более энергическая. Можно отчасти, по-моему, это сравнить с работой Рембрандта и Греза. У Рембрандта кисть грубоватая и страшно энергичная. Вблизи на нее смотреть нельзя, она очень некрасива, скажу даже неряшлива. У Греза кисть мягкая, нежная; его головки можно рассматривать вблизи как миниатюру. В некотором расстоянии впечатление совершенно меняется. Голова работы Рембрандта полна силы и жизни, а головка Греза как бы стушевывается, расплывается. Вот это же впечатление производит на меня работа Сальвиати в сравнении с работой Римской или нашей, потому что наша мастерская основана по римскому образцу. Сальвиати в одно и то же время и художник, и промышленник, и думает потому и о сбыте своих произведений, своего товара. Поэтому он стремится к тому, чтобы работать скоро и дешево. Мозаика, которую он сработает в год времени и за которую берет один рубль с квадратного вершка, может быть исполнена нашею мастерскою по римскому способу только в пять или шесть лет и квадратный ее вершок обойдется рублей в 7 или даже в 10. Вот какая разница между обоими способами.

Сальвиати начал производство своей мозаики б 1859 году, выступил с ней в первый раз публично на Лондонской выставке 1861 года, и с тех пор его работы считаются уже сотнями и разбросаны и по всей Европе и даже в Америке, а теперь он имеет заказы и от Японии. Он нам показывал фотографии большей части этих произведений. В том числе есть работы и церковные, и светские, и просто декоративные, но все на себе носят отпечаток византийский, даже когда они вовсе не византийские по стилю оригинала, ему данного для воспроизведения. Он принимает всякие заказы. Ни от каких не отказывается, но любее всего для него, разумеется, те, которые в византийском стиле. Тут он вполне в своей стихии....

Теперь с окончанием постройки церкви я имел намерение постепенно приступить к внутреннему ее украшению, начав с большой картины Покрова, которая должна покрыть весь полукупол, что над горним местом. Рисунок, эскиз этой картины мне нарисовал тот же академик Васильев, который так превосходно писал иконы для моего иконостаса.... Проект же всего внутреннего украшения церкви составил для меня известный архитектор Гримм.... Он ему в высшей степени удался и вышел несказанно великолепен, богат и красив, и в нем выдержан строгий византийский стиль.

Прежде чем приступать к постепенному исполнению этого проекта, я хотел видеться и сговориться с самим Сальвиати и предложил ему приехать для этого самому в Ореанду в начале мая. Оказалось, что ему самому давно уже хотелось побывать в России, чтобы постараться и в ней пропагандировать свое искусство, потому что до сих пор он для нее еще менее всего работал. Поэтому он с благодарностью согласился на мое предложение.... Он совершенный энтузиаст своего дела, артист в душе, но в то же время и промышленник, торгаш, для которого мозаика составляет и художественное произведение, и товар. Притом он насквозь итальянец, венецианец, большой говорун, можно даже сказать болтун. С ним очень интересно и поучительно разговаривать про искусство вообще и про мозаику в особенности, но очень трудно вести разговор деловой, толковать и сговариваться об условиях дела. Потому наши разговоры и переговоры продолжилисъ целую неделю, каждый день по несколько часов".

Завершая ту часть писем Константина Николаевича, которая непосредственно посвящена заказам А. Сальвиати по дальнейшему украшению интерьера Покровской церкви, скажем, что мозаики прибыли из Италии весной 1887 года и были установлены присланными из Венеции мастерами.

Увы! Современникам уже не дано восхищаться главной картиной храма — образом Покрова Богородицы — большая ее часть разбита и уничтожена, в таком же состоянии и многие другие иконы (ранее церковь украшали 8 больших панно, 45 икон и орнаментация купола, барабана, парусов, арочных сводов, выполненных в мозаике). Но в куполе и парусах чудом сохранились изображения Спасителя(редчайшее его изображение, т. н. "Спаситель без бороды"), восьми апостолов, четырех евангелистов, восьми ангелов и прекрасный византийский орнамент, а на западной стене храма частично уцелели два панно — "Рождество" и "Воскресение Христово", которые могут дать представление о высоком искусстве мастеров, работавших под руководством Антонио Сальвиати.

Но не менее интересна и другая часть писем великого князя, где он связывал приезд Сальвиати в Россию с возможностью возрождения в ней искусства византийской мозаики. Совершенно неожиданно для читателя вырисовывается в них роль Николая I, отца Константина Николаевича, как тончайшего знатока и покровителя искусств: ведь во всей исторической литературе советского периода не встретишь, пожалуй, ни одной объективной оценки жизни и деятельности этого императора.

"Когда батюшка мой, — пишет великий князь, — в 1845 году, возвращаясь из Палермо, останавливался на несколько дней в Риме, он был несказанно поражен мозаиками в соборе св. Петра. Тут, между прочим, находятся мозаики "Преображения" Рафаэля и "Причастия св. Иеронима" Доминикино, оригиналы которых висят рядом с собором в Ватикане. Его особенно поразило, что в оригиналах от времени все краски и цвета пожухли, потемнели, тогда как в мозаиках они сохранились во всей их первоначальной свежести, так что по ним только можно судить о впечатлении, которое оригиналы должны были производить, когда в XVI веке они только что вышли из мастерской их художников.

Живо помню неоднократные рассказы батюшки про громадное впечатление, вынесенное им тогда из Рима. Он тогда убедился, что мозаика c'est la pеintura de I'etemite. В то же время строился у нас Исакиевский собор, излюбленное детище батюшки, и писались для нею образа такою вереницею художников, как Брюллов, Неф, Бруни, Басин и пр. Поэтому батюшка немедленно решился основать у нас при Академии мозаическую мастерскую для постепенного воспроизведения мозаикою всех картин этих артистов, дабы сохранить их на веки. С этою мыслию он обратился к тогдашнему папе Григорию XVI, и тот был так любезен, что допустил для нас то, что никогда еще не допускалось, что Ватиканская мастерская поделилась с нами своею ревниво оберегаемою тайною.... Несколько наших молодых художников были посланы учениками на несколько лет в ватиканскую мастерскую, а из Рима были выписаны два брата Бонафеле, которые на нашем казенном стеклянном заводе ввели искусство произведения смальтов и в то же время долгое время стояли во главе и самой мозаической мастерской. Оба эти брата Бонафеле уже давно умерли, и оба мастерства — и составление смальтов, и работа самой мозаики продолжаются одними нашими собственными силами. Вот история нашей академической мастерской, работами которой мы гордимся и любуемся в Исакиевском соборе. Репутация этой мастерской огромная, и вся Европа ее ценит наравне с ватиканской.

Но наша мастерская, обладая всеми достоинствами Ватиканской, имеет и все ее недостатки, работает ужасно медленно и страшно дорого. Каждый образ иконостаса Исакиевского собора требовал работы от 6 до 7 лет, а квадратный вершок его поверхности обходился рублей в 8. Подобные издержки может дозволить себе только государственная казна, а для частных карманов, для промышленности это совершенно недоступно. Нынче зимой я подробно осматривал эту мастерскую и видел голову Евангелиста не более 1-го аршина высоты, которая работалась три года, а Сальвиати мне сделал два поясных образа Спасителя и Богородицы, составляющих два квадратных метра, в шесть недель!...

Ты знаешь, по какой степени батюшка был сам артист в душе, как он был полон художественного чутья, артистического вкуса! За ним останется вечно слава, что он понял, что он оценил, что такое есть мозаика, ее достоинства и преимущества, ее значение в искусстве. Не его вина, что в 1845 г. существовала во всем мире только одна мастерская — Ватиканская, что Венециано-Византийская возникла только в 1859 г., т. е. четыре года после его кончины. Но зная вкусы батюшки, его русское чувство, я вполне убежден, что если бы в 1845 году существовали оба мастерства, и Римское, и Венецианское, он непременно обратился бы ко второму. Сколько денег, сколько времени была бы от того сбережено. Что у батюшки было в высшей степени развито русское чувство, ясно видно из большинства созданных им церквей и Кремлевского дворца.

Я убежден, что если бы тогда существовал Сальвиати, он обратился бы к нему, а не к братьям Бонафеле. Замечательно, что теперь ватиканская мастерская часто заказывает свои смальты у Сальвиати вместо того, чтоб производить их самой.

Вот моя мысль и состоит теперь в том, чтобы сделать теперь, в 1886 году то, что батюшка непременно сделал бы в 1845-м, если бы тогда существовало искусство Сальвиати.... Мы и христианскую веру и все просвещение получили, слава Богу, с востока, из Византии, а не с запада. Теперешняя наша раздвоенность происходит оттого, что Петр Великий толкнул нас на запад. Борьба России против этого толчка давно уже происходит. Мы стараемся везде возвращаться к нашим источникам. Вполне логично сделать то же самое и в этом специальном деле. Но как это сделать? Вот эту задачу я имел в виду, когда выписывал сюда старика Сальвиати.

В высшей степени замечательно, что он как бы это чуял, и сам по себе, без моего вызова, в первый же день после специальных разговоров о моей церкви стал мне развивать ту же мысль. Это нас всех крайне поразило и показало, что этот хитрый итальянец и болтливый говорун человек очень умный. Видя, что наши мысли так неожиданно сходятся, он почувствовал ко мне необыкновенную симпатию и обещал по возвращении в Венецию подумать о моей мысли и способах приведения ее в исполнение и составить для меня особую докладную записку, которой я постараюсь у нас дать ход".

Не дожидаясь этой записки, Константин Николаевич сразу же приступил к постепенному осуществлению своей идеи. Для этого прежде всего надо было заинтересовать ею главных лиц Империи, от которых зависело субсидирование перспективного для российской культуры начинания — самого императора Александра III и Министра Двора Его Императорского Величества И. И. Воронцова-Дашкова.

"... Я времени не терял, — писал он Головнину, — и вкратце изложил мои мысли самому Государю, и очень подробно, часа полтора, развивал их Воронцову-Дашкову. Кажется, что эти разговоры хорошо подготовили почву. Так, по крайней мере, я это себе объясняю, потому что последствия этого уже явно выразились во время четырехдневного пребывания Государя в Севастополе. Его Величество между прочим слушал обедню и подробно осматривал чудную могильную церковь, что выстроена на северной стороне, на нашем большом братском кладбище. Это замечательно изящная церковь в форме пирамиды была внутри богато покрыта прелестной стенной живописью[7]. Вся эта чудная живопись теперь почти пропала от сильной сырости внутри этой толстостенной церкви, которая, разумеется, никогда не топится. Она представляет теперь жалкую картину совершенного разрушения превосходной и богатой живописи, и Государь был этим поражен и тут же дал приказание Военному Министру вступить в соглашение с Сальвиати насчет возобновления этой пропадающей живописи мозаикой[8]. Вот, как видишь, уже и первый шаг к исполнению моей мысли. Сальвиати, будучи еще в Ореанде, получил вызов поехать в Севастополь, чтобы сговориться с начальником тамошних инженеров генералом Гимельманом. Теперь он там, и переговоры теперь происходят.

Это начало моей мысли, но не всей. Это пока ни что иное, как новый заказ, данный Сальвиати. Теперь, вместо одного Ореандского заказа, у него будет и второй — Севастопольский, — и больше ничего. Мне же хочется не этого только, а мерещится мысль о введении в России этого мастерства, хочется, чтоб в России ввелось собственно муссийное дело, как батюшка в нее ввел дело мозаичное. Вот это моя главная цель".

Одновременно с государственным заказом Сальвиати на изготовление мозаик для храма св. Николая последовал и частный — от вдовы князя М. Л. Горчакова, бывшего Главнокомандующего Крымской армией в 1855 году — на украшение памятника ему на Братском кладбище Севастополя.

А вскоре император Александр III, обеспокоенный серьезным повреждением живописи в дворцовой церкви его собственного южнобережного имения "Ливадия", дал указание также обратиться к Сальвиати. Контракт с последним на воспроизведение в мозаике большой главной иконы храма — "Воздвижения Честного Креста", написанной в алтаре некогда знаменитым в России художником-иконописцем А. Е. Бейдеманом, был заключен в апреле 1887 года с указанием срока исполнения заказа 3 марта 1888 года.

Этот шедевр мозаичного искусства, к счастью, сохранился до наших дней, хотя при советской власти в церкви поочередно устраивались клуб, склады, мастерская по сварным работам. Поэтому приезжающие ныне в Ливадию многочисленные туристы имеют возможность не только любоваться великим искусством итальянских мастеров, но и убедиться в эмоциональном воздействии исторического сюжета — настолько идеально сохранил академик А. П. Попов верность оригиналу при написании для Сальвиати картонов работы А. Е. Бейдемана.

Прекрасное и одновременно доступное искусство "муссии" быстро нашло в России многочисленных последователей среди художников. Совсем немного не дожил Константин Николаевич до осуществления своей мечты — возвращения на Родину давно утерянного мастерства византийского мозаичного дела. Способ создания мозаичных картин, разработанный А.Сальвиати, был принят мастерскими Императорской Академии художеств, которые с 1892 года возглавил профессор П. П. Чистяков, известный своими работами в области исторической живописи и как талантливый портретист и жанрист.

Его ученик, А. А. Фролов, основавший в Санкт-Петербурге частную мастерскую, добился столь значительных успехов в технике мозаичного набора, что на специальном конкурсе, проведенном в марте 1895 года комиссией по сооружению храма Воскресения Христова "на крови", уже значительно потеснил в заказах на художественные работы даже таких соперников, как фирма "Сальвиати" и общество "Музива Венециано".

В этой церкви, построенной в Петербурге на месте, где был смертельно ранен Александр II, впервые в России мозаика использовалась в столь крупных масштабах: общая площадь мозаичных изображений составляла 7050 кв. м, причем значительная часть их — около 40% — находилась на фасадах здания, в том числе и несколько больших панно.

Монументальные мозаичные панно появились и на фасадах музея А. В. Суворова, возведенного в столице к 100-летию со дня смерти великого полководца. Одно из них, исполненное по оригиналу художника Н. А. Шабунина, изображает отъезд Суворова в поход 1799 года из его родового имения — села Кончанского, куда он был сослан по распоряжению Павла I. Другое панно — "Переход А. В. Суворова через Альпы в 1799 году" воспроизводит в мозаике картину художника-баталиста А. Н. Попова. Мозаики выполнялись в мастерских Общества поощрения художеств под руководством мозаичистов М. М. Зощенко и Н. Е. Масленникова.

Но вернемся вновь на Южный берег Крыма.

На конец 1890-х — начало 1900-х годов приходится расцвет творчества выдающегося ялтинского архитектора, выпускника Московского училища живописи, ваяния и зодчества Н. П. Краснова. Именно в этот период им были созданы на Южном берегу Крыма несколько великолепных дворцово-парковых ансамблей, а храм св. Нины и Преображения Господня в имении в. кн. Георгия Михайловича "Харакс" по изяществу пропорций и тщательности отделки орнаментации по праву можно отнести к лучшим образцам культовых зданий России начала XX века.

Пока остается невыясненным, почему Краснов отказался принять проект мозаичного убранства, предложенный архитектором А. В. Щусевым, и обратился с крупным заказом вновь к фирме Сальвиати.

Судя по его переписке с великим князем, над входом церкви св. Нины был помещен мозаичный образ Спаса Нерукотворного, скопированный с исторической иконы в домике Петра I в Петербурге[9]. Поэтому полное уничтожение мозаики в храме имения "Харакс" можно внести в список бесценных потерь, понесенных культурным наследием страны за годы советской власти.

В 1910—1911 гг. при строительстве Нового Большого дворца в императорском имении "Ливадия" Н. П. Краснов одновременно реконструировал западный придел Крестовоздвиженской церкви, увеличив его объем и переместив главный вход с северного на западный фасад. В украшении новой части церкви участвовали известные художники, в том числе и упоминавшийся выше П. П. Чистяков, под руководством которого в мозаичной мастерской Академии был выполнен образ Ангела Господня[10] над входом в храм (19).

Прекрасное искусство завоевало признание в России и нашло многочисленных последователей, которые накопили богатые и самобытные традиции в технике набора мозаичных изображений. У истоков возрождения в Отечестве этого мастерства стояли великий итальянский художник Антонио Сальвиати и брат русского императора Александра II великий князь Константин Николаевич.

Примечания

1. Константин Николаевич (1827-1892) великий князь второй сын императора Никопая 1 с детства предназначался для морской службы, генерал-адмирал, с 1855 г управлял флотом и морским ведомством на правах министра. При нем прошла замена парусных судов паровыми; упрощено делопроизводство, заведена эмеритура; раньше других ведомств отменены телесные наказания; к службе были привлечены выдающиеся люди. В I860 г Александр II назначил своего брата председателем Главного комитета по крестьянскому делу. В 1862-63 гг - наместник Царства Польского, с 1865 и до 1881 г - председатель Государственного Совета. Супруга его с 1848 г в. кн. Александра Иосифовна урожденная принцесса Саксен-Альтенбургская. [вернуться]
2. Сальвиати Антонио (1816-1890), итальянский мозаичист, родом из Виченцы. Получив юридическое образование в Падуанском и Венском университетах, работал адвокатом. Но, познакомившись со старинными мозаиками в Риме, задумал воскресить это искусство, некогда процветавшее в Венеции, пришедшее потом в упадок и, наконец, совершенно забытое. В I860 г им была открыта на о. Мурано, близ Венеции, мозаичная фабрика, выполняющая крупные работы для церквей и общественных здании с техническими приемами старинных мозаичистов, лишь упрощенными и улучшенными благодаря новейшим открытиям химии и физики. Фабрика Сальвиати вскоре сделалась известной во всей Европе превосходными и сравнительно дешевыми работами. Важнейшие из них: реставрация мозаик собора св. Марка, мозаики мавзолея принца-супруга в Виндзорском замке, центральной залы в здании английского парламента, Соут-Кессингтонского музея, собора св. Павла, Вестминстерского аббатства и некоторых других церквей в Лондоне, несколько картин в парижском Гранд-Опера, мозаичные украшения Эрфуртского собора, фасада виллы Прингсгейм в Берлине и нижней части "Памятника Победе" в том же городе и др. Впоследствии Сальвиати расширил первоначальную задачу фабрики и основал в ней, наряду с изготовлением смальт, производство тонкой художественной стеклянной посуды в подражание изделиям которыми славилась Венеция в XVI-XVII столетиях.[вернуться]
3. Оригинально была решена колокольня Покровской церкви. Так же, как и при небольшом храме Усекновения Главы Иоанна Предтечи, построенном в 1830-е годы в имении графа М С Воронцова Массандра, здесь приспособили для звонницы старый раскидистый красавец-дуб.[вернуться]
4. Это т.н. мозаика прямого набора, когда кусочки смальты укладывают непосредственно на подложку, тщательно подбирая их по цвету и форме. [вернуться]
5. Муссия набиралась на тканевой подложке, при этом художник сверялся с копией или оригиналом изображения, написанным на картоне. По окончании набора вся композиция прикреплялась к стене связующим раствором, после чего ткань удалялась. [вернуться]
6. Смальта - цветное непрозрачное стекло, применяемое в виде кубиков или пластинок более или менее правильной формы для мозаичных работ. В XVIII веке в России М. В. Ломоносов организовал на Императорском стеклянном заводе смальговарение, достигнув при этом успехов. Однако со смертью великого ученого дальнейшие работы в этом направлении постепенно прекратились до середины XIX века. [вернуться]
7. Храм св. Николая на Братском кладбище русских солдат и офицеров, погибших в Крымскую кампанию был воздвигнут в 1857-70 г.г. по проекту и под руководством архитектора А.А. Авдеева, фрески в интерьере выполнялись известными художниками М.Н.Васильевым, А.Е. Корнеевым, А.Д. Литовченко. В 1888 г они были полностью возобновлены по картонам севастопольского художника М.Н. Протопопова прекрасными мозаиками, изготовленными в Венеции мастерами фирмы А.Сальвиати.[вернуться]
8. Кроме того, над входом в церковь был помещен мозаичный образ Христа по рисунку знаменитого Ф.А. Бруни.[вернуться]
9. Мозаичная икона выполнялась мастерами фирмы Сальвиати по рисунку художника А.С. Спавцова. Этот образ Спаса Нерукотворного сопровождал Петра I в Полтавском сражении и был в числе икон особо почитаемых династией Романовых.[вернуться]
10. Образ Ангела Господня также выполнялся по картинам художника А С Славцова. Он прекрасно сохранился и в сочетании с тончайшей резьбой мраморного наличника дверей придает особую нарядность и торжественность входу в Крестовоздвиженскую церковь.[вернуться]

Авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

Антонио Сальвиатти
Николай Петрович Краснов
Валентин Августович Фельдман
Карл Эшлиман
Александр Сергеевич Пушкин
А Куиджи
Федор Иванович Шаляпин
Антон Павлович Чехов
Лев Николаевич Толстой

Крымская война

Великая Отечественная

Природные памятники

Крым заповедный

Сеид-Абдул-Ахат-хан (1857–1911 гг.) – Эмир Бухарский - был седьмым правителем из узбекской династии Мангыт, ведущей свой древний род по женской линии от Чингиз-Хана. Свой трон он занял в 1885 г.

Эмир обладал величавой и очень красивой наружностью типичного таджика. Крымская газета в конце XIX века писала:

"Эмир выше среднего роста, на вид не более 45-ти лет. Очень хорошо сложен. Обладает приятным грудным баритоном; из-под его белоснежной чалмы блестят большие черный глаза, а его подбородок украшает небольшая окладистая борода.

Несмотря на то, что среди саратов много красивых мужчин, он считался первым красавцем в Бухаре. Хороший ездок. Обладает необыкновенной физической силой..."

При всей своей величавой внешности, Сеид-Абдул-Ахат отличался доступностью и был ласков и приветлив в обращении не только с иностранцами, но и своими подданными.

Эмир отличался веротерпимостью и равнодушно относился к религиозной борьбе между суннитами и шиитами, хотя сам был верным и убежденным суннитом.

Обладая огромными средствами, Эмир любил ни в чем себе не отказывать, особенно в развлечениях. Весьма курьезной чертой характера Эмира была страсть щедро раздаривать направо и налево знаки отличия. Число кавалеров Бухарской Звезды поэтому очень велико; так, в Москве во время последнего пребывания Эмира ими оказались даже директор цирка и режиссер оперетки.

Для своей страны Сеид-Абдул-Ахат являлся полезным реформатором, ознаменовавшим свое правление рядом крупных реформ и преобразований. Первым изданным им законом уничтожалось рабство в Бухаре – все рабы были освобождены; затем были отменены пытки и мучительные казни и уничтожены ужасные тюрьмы-клоповники – "зинданы". Он стемился к экономическим нововведениям, развитию в стране промышленности и торговли, приведению налогов к структурированной системе. Однако, на эту сторону его законодательной деятельности сильно влияли обязательные для него, как мусульманина-правителя, ограничительные положения корана и шариата. Консервативно настроенное мусульманское духовенство оказывало ему значительное противодействие, и все реформаторские начинания Сеид-Абдул-Ахат-хана в экономике осуществлялись только благодаря поддержке со стороны могущественного соседа – Российской империи.

Впервые Сеид-Абдул-Ахат-хан побывал в России при коронации Императора Александра III. Ласковое обращение Государя Императора и Царской семьи, культурные условия русской жизни произвели глубокие впечатления на молодого азиата еще в пору, когда он был только наследником Бухарского ханства. Когда он сделался Эмиром, покровительственная Россия послужила ка