По-разному сложилась судьба сыновей хозяина Ореанды - Константина Николаевича, но каждый из них был личностью незаурядной.

Великий князь Николай Константинович, старший сын Великого князя, принес много неприятностей волнений, став героем первой по-настоящему скандальной истории в доме Романовых.

Великий князь Николай преуспевал в учебе, был хорошим музыкантом. Казалось, безоблачное благополучие будет вечным спутником красивого, стройного молодого князя, окончившего Академию Генерального штаба и поступившего на военную службу.

Но все сложилось по-иному. Знакомство с американкой Фанни Лир на одном из маскарадных балов круто изменило его дальнейшую жизнь. После одной из размолвок со своей возлюбленной, пытаясь вернуть ее расположение, князь решился на невероятный, необдуманный поступок. Из иконы, находящейся в часовне матери великого князя Александры Иосифовны, были похищены три крупных бриллианта, дарованные в свое время императором Николаем I своей невесте. Об этом сразу стало известно императору Александру II. Глава департамента полиции граф Шувалов задействовал все сыскные службы. В итоге вышли на Великого князя Николая Константиновича. Во избежании скандала князь был признан душевнобольным, лишен всех чинов и званий и сослан на окраину Российской империи, в Оренбург.

Но недолго князь предавался печали. На свои средства он совершал опасные экспедиции по пустыне Средней Азии- Каракумы и Кызылкумы. Результатом позже стали две публикации "Аму и Узбой" и "Водный путь в Среднюю Азию, указанный Петром Великим".

Жизнь князя в Туркестанском крае была многогранной. Возводил каналы в окрестностях Ташкента, в Голодной степи сдавал в аренду освоенные земли, стал крупным землевладельцем края. Строил очистительные, маслобойные, мыловаренные, ткацкие фабрики, кинотеатры, магазины, жилые дома.

К началу XX века Николай Константинович стал крупнейшим промышленником. Занимался благотворительностью, помогал студентам, по дешевой цене сдавал квартиры рабочим, построил первый в Ташкенте водопровод.

Император Николай II относился к князю благосклонно, разрешил ему приехать в Крым, но по каким-то причинам переезд Николая Константиновича не состоялся. Однако, великий князь этого не забыл - в1918 году он пытался создать подпольную группу для организации освобождения и побега Николая II и его семьи из Тобольска.

Большую часть жизни прожил великий князь в Туркестане, оставив в этом крае яркий след своей деятельности. Он покинул этот мир в 1918 году при невыясненных обстоятельствах.

Крым. Все о туризме и отдыхе в Крыму :
Крым: отдых в Крыму. Все курорты Крыма.Пожалуй, даже просто смакуя на слух слово "Крым", чувствуешь, как с головой окунаешься в Черное море и как кружиться голова от неповторимого аромата гор. ...
Крым. Все о туризме и отдыхе в Крыму. История Крыма. Отзывы. Евпатория, Ялта, Симферополь, Гурзуф, Коктебель, Феодосия, Алупка, Мисхор, Симеиз, Алушта, Судак, Ливадия, Форос .. Фото.
www.krimea.ru

Отец великих князей Георгия и Александра, великий князь Михаил Николаевич (1832-1909), младший брат Александра II, с 1863 по 1881гг. был наместником Кавказа и Главнокомандующим кавказских войск, а в 1881г. император Александр III назначил его Председателем Государственного Совета.

В 1869 году Михаил Николаевич приобрел для своей супруги, в.кн. Ольги Федоровна (1839-91), урожденной принцессы Цецилии Баденской, имение "Ай-Тодор" площадью около 70 десятин. К концу века оно стало самым крупным владением Романовых на Южном берегу Крыма после Ливадии и Ореанды - почти 200 десятин. Земельный участок протянулся от Севастопольского шоссе до берега, заканчиваясь мысом Ай-Тодор. В 1890-х имение по завещанию в.кн.Ольги Федоровны перешло ее сыну, в.кн. Александру Михайловичу. Впоследствии от "Ай-Тодора" отошли два небольших участка для имений "Харакс" и "Сосновая роща".

Имение Михаила Николаевича "Ай-Тодор" в Гаспре, приобретенное им в 1869 г., пожалуй, было самым крупным владением Романовых на Южном берегу после Ливадийского и Ореандского — около 70 десятин. Земельный участок протянулся длинной полосой от Севастопольского шоссе до берега, заканчиваясь мысом Ай-Тодор.

К дочерям Александра III судьба оказалась благосклоннее, чем к его сыновьям. Они прожили трудные, но долгие жизни, несмотря на страшные потери в кругу любимых людей, и умерли собственной смертью в одном—1960 году: старшая — на Пасху, младшая — немного не дожив до Рождества.

Великая княгиня Ксения Александровна (1875—1960), «женщина безусловно образцовая во всех отношениях», как характеризовал ее Витте, в 1894 году вступила в брак с великим князем Александром Михайловичем, Сандро, внуком Николая I, приходившимся ей двоюродным дядей. Александр 111 недолюбливал ее избранника и дал свое согласие, вероятно, уже в ожидании собственной кончины.

Тем не менее их совместная жизнь сложилась удачно. От их брака родилось семеро детей — шестеро мальчиков и одна, старшая, девочка Ирина, которая, будучи замужем за князем Феликсом Юсуповым, поистине всемирно прославилась благодаря своему косвенному участию в скандале, связанном с убийством Распутина.

Во время первой мировой войны Ксения Александровна, как и другие женщины царствующего дома, участвовала в акциях милосердия. Находясь в Петрограде, она возглавляла госпиталь для раненых и выздоравливающих. После революции с матерью и своим семейством перебралась в Крым, где некоторое время все они находились под стражей. Их жизнь во многом зависела от случая, каковым явилось соперничество ялтинского и севастопольского Советов, не пришедших в вопросе об их расстреле к однозначному решению. Тем не менее великий князь Александр Михайлович склонен был с некоторой иронией приписывать собственное спасение предусмотрительности великого князя Петра Николаевича, выстроившего в своем имении Дюльбер, куда они были переведены севастопольским Советом, настоящее подобие замка-крепости «Синей бороды».

В 1919 году на британском военном корабле «Марлборо» Ксения Александровна с детьми, матерью и сестрой покинула Крым и начала растянувшуюся более чем на четыре десятилетия жизнь эмигрантки.

Константин Николаевич (1827—1892 гг. ), младший брат императора Александра II, с юных лет был предназначен своим родителем к морской службе. Воспитание маленького "адмирала" было вверено выдающемуся русскому мореплавателю и географу Ф. П. Литке, впоследствии ставшему президентом Петербургской Академии наук и вице-председателем Российского географического общества. Выдающиеся способности мальчика к наукам позволили ему уже в восьмилетнем возрасте стать командиром военного брига, а с 1855 г. — руководить российским флотом на правах морского министра. Но, как отмечал знаменитый юрист академик Анатолий Федорович Кони, ясный и прозорливый ум великого князя, жажда знания и наклонность до всего доходить самому оберегли его от опасности замкнуться только в рамках крупного военного специалиста:

"Он не был способен к роли равнодушного созерцателя, и его живая восприимчивость, подчас даже переходившая в нервную впечатлительность, заставила его раньше многих понять потребности времени и ближайшие задачи России после Севастопольского разгрома. Он не только душою отдался преобразовательным стремлениям своего царствующего брата, но... словом и делом, советом и личным участием содействовал успешному переходу великодушных предположений в практическое осуществление... Способность быстро схватывать существенное в каждом новом явлении, деле или вопросе и ясно представить себе его объем и значение очень помогала ему при этом".

Ранее мы уже упоминали о небольшой, но крепко сплоченной группе либерально настроенной аристократии, решительно поддержавшей Александра II в сложнейший период борьбы за проведение в жизнь его исторических реформ. В своей семье Александр, прежде всего, нашел опору в лице своего брата Константина, императрицы Марии Александровны и великой княгини Елены Павловны. "Своим первым помощником в крестьянском деле" император назвал своего брата, которого он поставил во главе "Постоянного комитета о сельском состоянии", руководившего претворением в жизнь Манифеста 19 февраля 1861 г.

Выходившему под покровительством великого князя журналу "Морской сборник" принадлежала честь широкого почина гласности в отечественной печати: он смело изобличал все язвы и злоупотребления, которыми была полна жизнь страны, лежавшей "безглагольно, недвижимо" у ног ограниченной и своекорыстной военной и гражданской бюрократии. И в своем собственном морском ведомстве Константин Николаевич предпринял ряд чрезвычайно важных мер, которыми практически осуществлялось то, что теоретически разрабатывалось на страницах "Морского сборника". Вот далеко неполная характеристика деятельности великого князя, возглавлявшего в течение ряда лет либеральное движение в России, активного проводника "революции сверху".

Великого князя отличали не только широта взглядов, ясный и прозорливый ум, глубокая образованность, но и, как отмечал академик А. Ф. Кони (5), "живая восприимчивость, подчас даже переходившая в нервную впечатлительность", -качества, свойственные артистическим натурам. Это был тонкий ценитель изящных искусств, литературы, музыки, театра, сам прекрасно владевший несколькими музыкальными инструментами. Талантливой пианисткой была и жена, в. кн. Александра Иосифовна, урожденная принцесса Саксен-Альтенбургская (1830-1911), которая внимательно следила за развитием художественных вкусов своих детей.

В обширном списке славных деяний на благо Отечества генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича брата и ближайшего сподвижника императора Александра II Освободителя, есть такие, которые далеки от политики и от государственных реформ, проводимых ими в России в 60—70-х годах прошлого века. Человек разносторонне образованный, с ярко выраженными артистическими наклонностями, Константин Николаевич сыграл заметную роль и в культурной жизни страны. В этой связи особенно интересной представляется история "открытия" им для России знаменитого итальянского мозаичиста Антонио Сальвиати (см. раздел А.Сальвиатти).

1881 г. оказался для Константина Николаевича роковым. 1 марта в Петербурге взрывом бомбы террориста Гриневицкого был убит император Александр II. С ним окончилась эпоха либеральных реформ, которые вели страну к конституционной монархии. При новом императоре великий князь оказался не у дел, был отстранен почти от всех занимаемых должностей; за ним сохранили только почетное, но не имеющее реальной власти, звание члена Государственного Совета.

У Константина Николаевича и Александры Иосифовны было пятеро детей: Николай, Константин, Дмитрий, Ольга, Вера.

В 1889 г. Константин Николаевич тяжело заболел. Согласно завещанию, после его смерти, последовавшей 13 января 1892 г., Ореанда перешла во владение его сына, великого князя Дмитрия Константиновича. В отсутствие нового хозяина надзор за имением осуществлялся Ливадийским управлением.

Я всю любовь, все лучшие стремленья,
Все, что волнует грудь в ночной тиши,
И все порывы пламенной души
Излил в свои стихотворенья.

К. Р.

К. Р. Эта криптограмма впервые появилась в 1882 году в августовском номере "Вестника Европы" под стихотворением "Псалмопевец Давид".

Один из ведущих литературных и общественно-политических журналов дореволюционной России, "Вестник" в то время печатал произведения таких корифеев словесности, как Тургенев, Ал. Толстой, Полонский, Жемчужников, многих других выдающихся деятелей культуры. Поместив среди этих ярких имен стихотворение начинающего поэта, журнал дал возможность широкой читающей публике познакомиться с новой восходящей звездой российской литературы.

Тогда, в 1882-м, только узкий круг посвященных знал, кто скрывается под скромным псевдонимом К. Р. Но по мере того, как стихотворения ранее неизвестного поэта все чаще стали появляться в печати, неизменно привлекая внимание читателей, возрастал интерес к его личности. Вскоре мало кто в России не знал, что автором лирических стихов, сонетов, поэм является "августейший пиит" - великий князь Константин Константинович Романов (1858—1915), племянник императора-реформатора Александра II.

Пройдет десятилетие - и его имя займет почетное место в ряду блистательных талантов, составивших гордость и славу серебряного века отечественной культуры. Династия Романовых за 304 года своего царствования дала стране много выдающихся людей, отмеченных печатью яркого таланта. К. Р., несомненно, один из них.

Человек разносторонних интересов и высокой нравственности, одаренный поэт, драматург, переводчик, музыкант, ученый, педагог, военный, — великий князь смысл своей жизни видел прежде всего в служении Родине. В одном из лучших своих ранних стихотворений - исповеди "Я баловень судьбы... " есть строки, созвучные по своему высокому патриотизму знаменитому пушкинскому "Я памятник воздвиг... ":

Но пусть не тем, что знатного я рода.
Что царская во мне струится кровь,
Родного православного народа
Я заслужу доверье и любовь,

Но тем, что песни русские, родные
Я буду петь немолчно, до конца
И что во славу матушки России
Священный подвиг совершу певца!

Но именно то, что в этом выдающемся сыне России "струилась царская кровь", стало причиной полного забвения его имени на многие десятилетия.

Несколько поколений соотечественников, слушая шедевры мировой вокальной культуры - романсы Чайковского и Глазунова "Растворил я окно", "Сирень", "Повеяло черемухой", "О дитя, под окошком твоим" - не знали, что музыку к ним великие композиторы сочиняли на стихи К. Р.; читая лучшие переводы на русский язык Шекспира и Гете, изданные в советское время, мы не видели имя их автора; мы не знали, что величественную кантату, которую в Москве исполнял огромный хор на праздновании 100-летия со дня рождения Пушкина, сочинил великий князь Константин Романов...

Перечень нескончаем.

Е. И. Осетров, автор предисловия к небольшому томику избранных стихотворений К. Р., впервые изданному в России после 1917 года, приводит слова последнего классика русской литературы Л. М. Леонова о судьбе самого популярного в народе произведения Константина Романова - песни "Бедняга": что последнюю "можно сравнить только с "Гибелью "Варяга"" - время не властно над строфами, запечатлевшимися в народной душе".

Не потому ли столь бесплодными оказались все попытки изъять это имя из истории отечественной культуры?

Царственный по крови, петербуржец по рождению, Константин Константинович свои первые поэтические строки написал на Южном берегу и посвятил Крыму.

Дневник великого князя за апрель-май 1879 года предоставляет редчайшую для мировой мемуарной литературы возможность проследить зарождение особого состояния души, охватывающего ее восторга, трепета, -то, что в старину образно называли "томлением души", - которые предшествуют чудесному мгновению: рука будущего великого поэта берет перо и запечатлевает на бумаге первые в жизни стихотворные строки.

Юный Константин начал дневник в 1870 году и затем практически без перерывов заполнял его страницы вплоть до 1915 года. Незадолго до своей смерти К. Р. передал тетради с записями в Академию наук с запрещением их просмотра в течение 90 лет.

Нарушив это завещание, журнал "Красный архив" в 1931 году опубликовал несколько отрывков из дневника, препроводив их предисловием, выдержанным в духе классового сознания: "Дневник Константина Романова печатается в извлечениях, так как большую часть его составляют записи различных мелочей". Предпринятая сотрудниками Государственного архива Российской Федерации публикация дневника К. Р., к сожалению, тоже выборочная и начата только с записей 1888 года

Мы познакомим читателей с ранее неизвестными страницами дневника, написанными в Ореанде молодым флигель-адьютантом Константином Романовым, которому тогда было всего 20 лет.

С Южным берегом Крыма связано детство К. Р.: его отцу, великому князю Константину Николаевичу, принадлежало здесь большое имение "Ореанда", куда часто привозили маленького Костюху, как нежно называли родители своего любимого сына.

Расположенное в одном из самых удивительных по красоте уголков Южнобережья, имение наравне с воронцовской Алупкой и императорской Ливадией, снискало славу одного из прекрасных дворцово-парковых ансамблей России. Белокаменный дворец, возведенный по проекту знаменитого петербургского зодчего А. И. Штакеншнейдера у подножия величественной скалы, восхищал современников своим великолепием, "напоминающим древнюю Тавриду с ее богатыми сооружениями греческих колоний", а окружающий его парк являл собой пример блестящей творческой фантазии архитекторов и садовников.

Воспитание юных великих князей в царской семье подчинялось незыблемой традиции: их всех готовили к военной карьере, причем Государь самолично определял род войск, в каких каждый из них будет впоследствии служить.

В. кн. Александр Михайлович, двоюродный брат К. Р., подробно описал, сколь сурова была эта школа прохождения военного искусства - скидки на принадлежность к императорской фамилии никому не делалось.

Поражает глубина получаемого великими князьями образования. Наряду с многочисленными общими предметами и специальными военными дисциплинами, обязательным было изучение нескольких иностранных языков, истории изящных искусств, рисования, музыки, пения. Такая обширная программа давала возможность проявиться таланту, в какой бы сфере интересов ни таилась заложенная в человеке "искра Божья". Тем более, что преподавателями были образованнейшие и выдающиеся люди России. Юноши взрослели тогда рано: за плечами двадцатилетнего Константина Романова, записывающего в дневник свои первые поэтические строки, были и годы учебы в Морском кадетском училище, и ежегодные плавания на судах училища, и почти трехлетнее заграничное плавание на фрегате "Светлана", и, наконец, участие в русско-турецкой войне 1877—78 гг., в которой он отличился при знаменитой переправе наших войск под Силистрией и получил первого в своей жизни "Георгия".

Но обратимся, наконец, к его дневниковым записям апреля-мая 1879 года. Вместе с матерью и братом Дмитрием Константин приезжает на отдых в Ореанду. Он счастлив, он в любимой Ореанде, где все его восхищает; его радует мысль о скорой встрече с сестрой Ольгой, "королевой эллинов", с которой он особенно дружен[1].

Весна на Южнобережье в полном разгаре, и восторженный ценитель природы, молодой великий князь заполняет дневник записями, рожденными запечатлевшимися в его душе картинами моря, лазурного неба, расцветающих роз, неповторимых уголков Ореандского парка. Наблюдения так точны, так образны, что кажется - еще немного, и они выльются в поэтические строки:

"... Через пышную, свежую зелень видно было прозрачное, подернутое на горизонте легким туманом лазурное море; казалось, что это другое небо, такое же чистое и глубокое. Все кругом дышало, жило, будто радуясь возрождению природы. Слышался какой-то голос в траве, птицы пели. Дул ветер, будто перебирал по струнам, натянутым Богом по природе, и дышалось так легко".

Прогулки по горам, ночные поездки к морю верхом на лошадях с факелами в руках, беседы в семейном кругу о русской литературе и истории чередуются с визитами к императорской семье в Ливадию и к княгине М. В. Воронцовой в Алупку.

"3 мая. Мы с Мама и Олей ездили в Алупку. Я глубоко наслаждался там. Арка наподобие Альгамбры, широкие лестницы, украшенные могучими мраморными львами, розы направо и налево, розы на стенах замка и вокруг угловой башни, цветы, роскошь, богатство несказанное, они подняли мои чувства. Я таял от окружающей красоты... ".

Но, - свойство впечатлительных, артистических натур, - восторг сменяется ипохондрией, необъяснимой тоской, острым желанием одиночества. Вот запись 27 апреля: "Мне весело, на меня еще не находило нервное раздражение". Но уже 1 мая:

"Днем нашел припадок "тихой и горькой муки", как в пятницу днем. В эти минуты мне необходимо оставаться совсем одному... Хуже всего, когда в эти минуты Мама и Оля начинают сострадать мне, спрашивать, не болит ли что, и с участием смотреть на меня".

Это состояние беспричинной печали, раздражительности, неудовлетворенности иногда столь тягостно, что заставляет молодого великого князя под благовидными предлогами избегать даже приемов в Ливадийском дворце, на которых он по своему положению должен был присутствовать.

Родным Константин объясняет причину своего нервного состояния "беспорядочной жизнью, что недостаточно дела и занятий". Но себе признается: "Чувствую сильно, а выразить не умею".

И вот наступает 12 мая.

"После завтрака Мама, Оля, Сергей[2] и я в коляске, а многие за нами верхом отправились в Алупку. День чудный. Розы всевозможные там в полном цвету, сад задыхается от их пьянящей красоты. Сергей скоро уехал.

Было так хорошо и чудесно, что я стал Богу молиться, а потом уселся под сводом Большой арки замка и стал глядеть вдаль на безмолвное, безбрежное море. Вспомнились слова V. Hugo: "je sens qui mentre dansle... " И мне захотелось самому сочинять стихи... После обеда я вышел на крытую террасу. Вечер был тих и тепел; совсем уже смеркалось. Я продолжал свои стихи. Вот готовое начало:

Когда заката наблюдаешь луч пурпурный,
Когда безоблачный вечерний небосклон
Во глубине морской - прозрачной и лазурной
Как в гладких зеркалах безбрежных отражен... "

К сожалению, полностью текст этого стихотворения неизвестен, так как сам К. Р. в дальнейшем никогда не включал его в свои сборники. Зато известно другое, написанное им в ту памятную ночь сразу же по возвращении в Ореанду, и которое биографы К. Р. считали первой пробой его поэтического дарованья:

Задремали волны, Ясен неба свод;
Светит месяц полный Над лазурью вод.
Серебрится море,Трепетно горит...
Так и радость горе Ярко озарит.

Впоследствии, когда имя Константина Романова приобрело широкую известность не только в России, но и за границей, когда стали издаваться сборники его произведений, стихотворением "Задремали волны... " обычно начинался один из циклов его прекрасных лирических стихов "У берегов".

Память о пережитом в Алупке и Ореанде счастье поэтического вдохновения, ниспосланного ему красотой южнобережной природы, К. Р. пронес через всю жизнь. Много лет спустя, вновь посетив Ореанду, с которой судьба надолго разлучила его и в которой уже так много изменилось,[3] поэт возвращается к незабываемым мгновеньям мая 1879 года:

Я посетил родное пепелище -
Разрушенный родительский очаг,
Моей минувшей юности жилище,
Где каждый мне напоминает шаг
О днях, когда душой светлей и чище
Вкусив впервые высшее из благ,
Поэзии святого вдохновенья
Я пережил блаженные мгновенья... "

Крымские мотивы присутствовали не только в лирике К. Р., но и в непревзойденном переводе гетевской "Ифигении", который он сопроводил обширными комментариями, в том числе и сведениями о Крыме.

Уже став знаменитым поэтом, получив признание как талантливый драматург, переводчик, музыкант, ученый, педагог, в. кн. Константин Константинович пользовался любым случаем посетить Крым, когда ему позволяла военная служба, многочисленные обязанности Президента Императорской Академии наук и активная общественная деятельность. Стихотворения, посвященные Южному берегу, вошли в золотой фонд его лирики, которую современники ставили в один ряд с наследием таких выдающихся русских поэтов, как Ф. И. Тютчев, А. А. Фет и А. Н. Майков.

Несколько слов о том месте в русской литературе, которое по праву занял К. Р. - поэт, вдохновленный Крымом.

Когда в начале 1900 года состоялись выборы в только что учрежденный при императорской Академии наук "Разряд Изящной Словесности" (т. н. Пушкинская Академия), то в числе первых 9 почетных академиков из представителей литературы и критики были избраны великий князь и Лев Толстой.

В К. Р. современники видели прежде всего лирического поэта, прямого преемника Ф. И. Тютчева, А. А. Фета и А. Н. Майкова. С двумя последними великого князя связывала не только дружба: это были авторитетные учителя, мнением которых он очень дорожил.

А. А. Фет искренне ценил вдохновенное дарование К. Р., нежную прелесть его певучей лирики. В предчувствии близкой смерти он передал младшему собрату по творчеству свое благословение в знаменательных словах, ставших известными всей читающей России:

Трепетный факел, - с вечерним мерцанием
Сна непробудного чуя истому, -
Немощен силой, но горд упованием
Вестнику света даю молодому...

В 1899 году другой маститый поэт, А. Майков, назвал К. Р. поэтом-провидцем в посвящении, начинающемся словами:

Эти милые две буквы
Что два яркие огня...

Будем же помнить, что эти огни зажгла прекрасная крымская земля!

Умер Великий князь Константин Константинович Романов в июне 1915 г. во дворце в Павловске. Он был последним из Романовых, которого торжественно похоронили в Петропавловском соборе.

авторы текста: Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

Примечания:

1. В. кн Ольга Константиновна (1851-1926), старшаядочь в кн. Константина Николаевича, была замужем за греческим королем Георгом I. Мать вступившего на греческий престол в 1913 году короля Константина. [вернуться]
2. В кн. Сергей Александрович (1857-1905), пятый сын Александра И. С 1891 г. московский генерал-губернатор и одновременно командующий войсками Московского военного округа Убит эсером И. Каляевым.[вернуться]
3. В августе 1881 года из-за нелепой случайности сгорел Ореандский дворец. Часть камня из разрушенных огнем стен в. кн. Константин Николаевич распорядился использовать для постройки в имении церкви Покрова Богородицы, а то. что осталось, настолько напоминало античные руины, что долгие годы было украшением парка.[вернуться]

Это был кавалерист "от Бога", когда в сложнейших аллюрах верховой езды всадник достигает такого высокого совершенства, что нельзя уловить, как он управляет лошадью: оба они становятся как бы единым существом. Таким Дмитрий Константинович и предстает на фотографиях, чаще всего публикуемых в последних изданиях, посвященных династии Романовых: на изумительной красоты вороном коне — статный, с гордой осанкой всадник в мундире и характерной каске лейб-гвардии конно-гренадерского полка с двумя козырьками — спереди и сзади — и густым пышным гребнем-гардом из черного конского волоса.

При рождении ему, как и его брату В.кн.Константину Константиновичу, была определена карьера морского офицера — так пожелал их отец, генерал-адмирал в. кн. Константин Николаевич, известный государственный деятель эпохи Александра II, управлявший на правах министра российским флотом. Каково же было огорчение Константина Николаевича, когда выяснилось, что Константин и Дмитрий не смогут освоить морское дело: первый по состоянию здоровья, второго же так укачивало в учебных плаваниях, что после них юноша на коленях умолял отца разрешить ему оставить морскую службу.

Так русский флот лишился посредственного морского офицера, зато армия приобрела в лице в. кн. Дмитрия Константиновича великолепного кавалериста и талантливого организатора отечественной кавалерии.

В послужном списке великого князя после нескольких лет пребывания в Морском училище и участия в учебных плаваниях — в основном записи, связанные со службой в лейб-гвардии 2-й Кавалерийской дивизии и его обязанностями флигель-адъютанта (а с 1904 года — генерал-адъютанта) Его Императорского Величества. В ноябре 1892-го он был назначен командиром лейб-гвардии Конно-гренадерского полка.

Начало же года было отмечено печальным событием в большой семье "Константиновичей": после тяжелой болезни, не дожив до 65 лет, скончался в. кн. Константин Николаевич. По его духовному завещанию, имение "Ореанда" в Крыму должен был наследовать младший сын Дмитрий.

На первый взгляд, кажется странным, почему уже в августе 1894 года Дмитрий Константинович расстался с этим райским уголком Южнобережья: "Ореанду" приобрел тогда император Александр III для цесаревича Николая Александровича.

Между родительской "Ореандой" и собственно приобретенным "Кичкине" — долгие 17. 5 лет, в течение которых великий князь очень редко появлялся на Южном берегу, иногда гостя у родственников.

Вероятнее всего, инициатива купли-продажи "Ореанды" исходила от самого Дмитрия Константиновича, так как в то время ему нужны были деньги, и очень большие деньги.

В отличие от большинства Романовых, он не любил охоту и сам никогда не охотился, зато не жалел затрат на поощрение служб, занимавшихся охраной животных, а проявившееся еще с детства увлечение лошадьми превратилось затем в страстную любовь к ним и стало делом всей жизни.

В 1888 году великий князь приобрел в Миргородском уезде Полтавской губернии 3000 десятин земли для устройства там собственного конного завода. Задачи, которые поставил перед собой основатель ставшего вскоре знаменитым Дубровского завода, отличались масштабностью и практичностью: создать крупнейший в стране питомник русских пород верховых и рысистых лошадей, а также развести мелких тяжеловозов, обладающих быстрым аллюром. Именно такие лошади, считал великий князь, наиболее подходили для улучшения крестьянских, которые в мирное время работают в поле, а в военное комплектуют обозы и артиллерию.

Кроме того, при заводе были основаны несколько профессиональных школ для подготовки молодых людей, способных впоследствии занимать ответственные должности в земствах и частных конных заводах (например, школа выездки лошадей, в которой наездники обучались по самой передовой тогда системе англичанина Дж. Филлиса: ветеринарно-фельдшерская, кузнечная, шорная). И что особенно ценно — став покровителем ведущих ветеринарных служб России, Дмитрий Константинович сумел поставить на научную основу борьбу с болезнями лошадей, в том числе и с самой страшной — сапом.

Все это требовало огромного вложения средств. Вплоть до 1912 года, когда уже стала намечаться рентабельность Дубровского завода, расходы на него из личных средств великого князя превышали 100 тысяч рублей в год, не считая доходов от хлебопашества и продажи лошадей, которые также целиком направлялись на коннозаводство.

Поэтому ясно: для того, чтобы довести до конца начатое дело, имевшее государственное значение, надо было чем-то поступиться. Этим "чем-то" и стала "Ореанда": Управление Уделами, сразу же выплатив Дмитрию Константиновичу 300 тысяч рублей, обязалось в счет полного погашения стоимости имения ежегодно выдавать ему дополнительно по 40 тысяч в течение последующих 25 лет.

Зато успехи радовали, доставляли чувство удовлетворения и гордости, особенно, конечно, за питомцев собственной "призовой конюшни", которые по количеству выигрышей в скачках занимали лучшие места среди своих соперников и восхищали ценителей чистопородных орловских рысаков и верховых орлово-растопчинцев красотой и статью. В буквальном смысле это были "царские кони": "Ездил на новой лошади завода Мити", — записал в дневнике летом 1905 года Николай II.

Огромный личный опыт, накопленный Дмитрием Константиновичем в практическом коннозаводстве, глубокое знание кавалерийского искусства и, наконец, преданность любимому делу позволяли ему успешно справляться с ответственными поручениями своего царствующего племянника.

Период с 1895 по 1905 годы был примечательным в истории русской конницы. "Время больших перемен", — так отзывались о нем современники. В 1896 году великий князь заслужил особую монаршую благодарность за активное участие в работе Комиссии по пересмотру строевых кавалерийских уставов, в которых был осмыслен и обобщен опыт применения кавалерии на полях сражений во второй половине XIX века при усовершенствованном скорострельном оружии, полученном пехотой. А в мае следующего года Правительствующий Сенат издал указ о назначении его Главноуправляющим Государственным коннозаводством с оставлением в должности командира лейб-гвардии Конногренадерского полка. Эту должность Дмитрий Константинович занимал вплоть до ноября 1905 года, когда в связи с ухудшением состояния здоровья подал на Высочайшее имя прошение об отставке...

Одним из первых решений Временного правительства было отстранение всех Романовых от военной службы и любой государственной деятельности. В начале мая Дмитрий Константинович получил телеграмму, извещавшую его, что приказом по армии и флоту он уволен от службы.

Сначала он продолжал носить генеральскую форму с отставными погонами. Когда же за любые знаки отличия офицеров царской армии стали жестоко преследовать на улицах, великий князь вынужден был одеть штатское платье. А поскольку последнего он терпеть не мог, то, как вспоминал его племянник в. кн. Гавриил, "придумал себе костюм вроде того, как носят шоферы, то есть однобортную тужурку со стояче-отложным воротничком, штаны вроде бриджей и обмотки. Он велел отрезать голенища от своих высоких сапог и сделал из них штиблеты. Тужурка, штаны и фуражка с козырьком были коричневого цвета. Получилось оригинально и прилично. Он мог так ходить, не привлекая к себе ничьего внимания".

В это смутное время самые тяжелые переживания Дмитрия Константиновича были связаны с судьбой Дубровского конного завода. Он обращается к премьерам Временного правительства — сначала к князю Г. Е. Львову, затем к А. Ф. Керенскому, с письмами, в которых сквозит неподдельное отчаяние, что завод, главное дело его жизни, погибнет. Он, практически лишенный всех своих прежних доходов, предлагает передать безвозмездно государству процветающий конный завод с 600 высокопородными лошадьми и налаженным хозяйством, лишь бы сохранить для страны все то, что достигнуто таким огромным трудом и ценой таких материальных затрат. Единственная его просьба — оставить во главе предприятия тех людей, которым оно во многом обязано своим успехом и которые были известны всей России как непревзойденные знатоки лошадей.

Но все было напрасно. Подстрекаемые эсерами и большевиками, служащие завода уволили всех специалистов, а их место заняли люди определенной партийной принадлежности, но ничем не проявившие себя в коннозаводском деле. А вскоре Дубровский завод, как и известный завод князя Владимира Орлова, были разграблены, новые хозяева в своей безумной жестокости не щадили животных, вспарывая жеребым кобылам животы.

Трагично закончилась жизнь и самого Дмитрия Константиновича. С приходом к власти большевиков в Петрограде появился сначала декрет, обязывавший всех Романовых явиться в комиссию по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией (небезызвестная ЧК) и дать подписку о невыезде из страны, а затем другом декретом определялся порядок их высылки из столицы. Зимой 1918 года Дмитрия Константиновича отправили в Вологду вместе с великими князьями Николаем и Георгием Михайловичами. Но уже в конце лета все они были арестованы, перевезены вновь в Петроград и посажены в дом предварительного заключения, где уже находился и в. кн. Павел Александрович, младший сын императора Александра II.

В тюрьме здоровье Дмитрия Константиновича сильно пошатнулось, однако у него хватало мужества и самообладания, чтобы подбадривать и утешать своего племянника Гавриила, оказавшегося в одной из соседних камер. "Не будь на то Господня воля, — говорил он, цитируя "Бородино", — не отдали б Москвы! — а что наша жизнь в сравнении с Россией, нашей Родиной?"

28 января 1919 года четверо заложников — великих князей были расстреляны большевиками в Петропавловской крепости и там же похоронены во дворе. На смерть Дмитрий Константинович шел с молитвой на устах. Присоединимся к словам, сказанным в память о нем его другом, генералом А. А. Мосоловым: "Жаль такого хорошего человека и жаль гибели умело созданного им серьезного государственного начинания".

авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

Участвовавший в заговоре убиства Распутина великий князь Дмитрий Павлович (1891—1942), двоюродный брат Николая II, совместно с поручиком Сухотиным имитировали в этом кошмарном спектакле отъезд Распутина из дворца Юсупова. Заключительные сцены трагедии разыгрывались уже без них.

Великий герцог Эрнст-Людвиг Гессенский и великий князь Дмитрий Павлович. Ливадия.1912г.

Однако участие князя Дмитрия было очевидно, и он по распоряжению Александры Федоровны находился в своем дворце под домашним арестом. Тем не менее общественный резонанс был таков, что царь посчитал более благоразумным прекратить дело: перед иконой св. Дмитрия по всей империи ставили свечи и именовали участников убийства не иначе как «спасителями России». По высочайшему повелению Дмитрий Павлович был отправлен в Персию, на турецкий фронт, где должен был состоять при штабе одной из действующих армий.

После революции жил за пределами России. В 1926 году женился в Биаррице на богатой американке, дочери железнодорожного магната, вскоре развелся и занимался в Палм-Бич, штат Флорида, США, торговлей шампанским. В возрасте 50 лет умер от туберкулеза в Швейцарии.

Всматриваясь в судьбу Александры Федоровны — женщины, разделившей престол со своим венценосным супругом в тяжелейшее для русского самодержавия время, нельзя не признать, что она куда более достойна простого человеческого сострадания, нежели выпавших на ее долю самых разных, а зачастую и абсурдных обвинений. Страшным оказался не только конец, но и весь тот период ее жизни, который проходил в бесконечной тревоге и ожидании возможной смерти сына. Достаточно каждому нормальному человеку примерить эту поистине трагическую ситуацию на себя или своих близких, как становится очевидно, что в таком случае все мысли и чувства так или иначе будут подчинены одной всепоглощающей заботе и что невозможно даже требовать от изначально болезненного и психически неустойчивого человека, каковым являлась царица, полной разумности в поступках и адекватного восприятия действительности.

Свое угнетенное состояние она иногда обрисовывала в письмах: «У меня каждый день болит голова...», «до смерти устаю: сердце болит и расширено...», «временами чувствую, что больше не могу, и тогда накачиваюсь сердечными каплями...», «на сердце такая тяжесть и такая грусть...», «я пришла домой и потом не выдержала — расплакалась, молилась, потом легла и курила, чтоб оправиться...». Частые истерики сменялись острыми приступами мрачной меланхолии, которые тяжело воздействовали не только на Николая, но и на всех домашних, особенно — дочерей.

В одном из писем Распутину великая княжна Татьяна прямо признавалась в этом: «...о, если бы ты знал, как нам тяжело переносить мамину болезнь».

С позиций сегодняшнего дня можно с уверенностью говорить о том, что болезненное психическое состояние Александры Федоровны соответствовало определенному медицинскому диагнозу и требовало самого пристального внимания и лечения. Во всяком случае, наблюдавшим ее отечественным и зарубежным докторам Драницыну, Фишеру и Гротте было совершенно очевидно, что Александра Федоровна серьезно больной человек.

В опубликованной в 1925 году в Париже документальной книге «Убийство царской семьи» (ее автором был Н. А. Соколов — бывший судебный следователь по особо важным делам Омского окружного суда, которому адмирал Колчак поручил в марте 1919 г. расследовать убийство Николая II, его семьи и других членов дома Романовых на Урале) приведены, в частности, показания камер-юнгферы Занотти, хорошо знавшей и любившей императрицу и практически все время находившейся с ней рядом. По свидетельству Занотти, «государыня была больна, как мне кажется, истерией. Она в последние годы была не такая, какой она была раньше... Чем именно питалась истеричность императрицы, я не могу вам сказать... Об этом могли бы сказать доктора Драницын и Фишер, лечившие императрицу. Несколько лет тому назад императрица, жаловавшаяся на сердце, была в Наугейме и обращалась к врачу Гротте. Гротте не нашел у нее сердечной болезни. Как мне кажется, он нашел у нее нервные страдания и требовал совершенно иного режима. То же самое находил потом у ее величества и Фишер. Он даже делал тайный доклад императору по поводу болезни императрицы. Фишер предсказал с буквальной точностью то, что потом стало делаться с государыней. Именно он указывал на лечение не сердца, которое, очевидно, было здорово у нее, а ее нервной системы. Но императрица узнала о таком докладе Фишера. Он был устранен, и призван Боткин».

Действительно, в соответствии с желанием Александры Федоровны доктор Е. С. Боткин стал ее домашним лечащим врачом. Однако, отдавая должное высоким человеческим качествам последнего, доказавшего «свою глубокую преданность царской семье своей смертью», Н. А. Соколов вместе с тем пришел к убедительному, на наш взгляд, выводу: «...он не обладал ни достаточной волей, ни достаточным авторитетом, чтобы взять в свои руки больного человека. Не врач победил его, а наоборот — этот больной человек победил врача... В конце концов вынужден был признать правду и Боткин. В период царскосельского заключения он вышел однажды из комнаты императрицы в сильно подавленном состоянии и пришел в комнату Жильяра. Тот спросил его, что с ним. Боткин не отвечал, задумался, а затем сказал вслух: „Теперь я, как врач, не могу считать ее величество вполне нормальной".

Тем не менее, как известно, необходимого в таких случаях лечения не было. Трудно сказать, в какой степени Николай осознавал серьезность недуга Александры Федоровны, но, во всяком случае, по отношению к ней он держался безукоризненно и старался оградить ее от многого, что могло причинить дополнительные страдания.

Вместе с тем он не предпринимал ничего, что могло бы привести к ее излечению. Но и это тоже, в общем, довольно легко объяснимо. Все, что происходило в царском доме, обладало способностью становиться предметом толков и сплетен не только среди многочисленных родственников, но и самой широкой общественности. Нелестные слухи о сумасшествии Александры Федоровны и так расползались по стране, а приглашение врачей-психиатров или невропатологов стало бы равнозначно подтверждению этих слухов, что вряд ли могло добавить авторитета самодержцу и самой государственной власти. Достаточно было и того, что почти всеобщим достоянием стала информация о заболевании наследника.

Постоянный страх за сына, надежды на возможность его «чудесного» исцеления и острая потребность в нравственной опоре и стержне в жизни наложили сильнейший отпечаток на Александру Федоровну и развили в ней и без того крайне глубокие религиозные чувства. Первые же ее записи в дневнике Николая выдают в ней человека, буквально напичканного религиозными поучениями и сентенциями, постоянно ощущавшего свою зависимость от божьего промысла и даже в повседневности ведомого им. Приняв перед замужеством, после мучительных колебаний, решение о перемене веры, она не только старательно стала участвовать в новых обрядах и ритуалах, но и искренне, если не сказать ревностно, пыталась отдаться новой религии.

Однако ее православие представляло собой сложное и не вполне ясное сочетание русской религиозной обрядности, мистических учений и спиритуалистических исканий. Оно держалось в большей степени не на авторитете официальной церкви, институт которой представлялся ей далеко не совершенным (и здесь опять-таки чувствовалось западное влияние протестантских идей), а на духовной силе выдающихся личностей — отшельников, старцев, проповедников.

Александра Федоровна по мере возможности стремилась соответствовать своим представлениям о русском национальном типе, характере и традициях. Отметая впоследствии многочисленные упреки в адрес императрицы за ее прогерманские симпатии, посол Франции в России М. Палеолог писал, что «Александра Федоровна ни душой, ни сердцем никогда не была немкой... В 1878 г., шести лет, она потеряла мать и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, образование, умственное и нравственное развитие были совершенно английские. Еще теперь она англичанка по внешности, по манере, по известному налету чопорности и пуританизма, по непримиримой и воинствующей суровости своего сознания, наконец, по многим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все то, что в ней осталось от ее западного происхождения. В сущности же она стала вполне русской... я не сомневаюсь в ее патриотизме. Она горячо любит Россию. И как ей не быть привязанной к этой второй ее родине, которая заключает в себе и воплощает для нее все ее интересы — женщины, супруги. Когда она вступала на трон в 1894 г., уже было известно, что она не любит Германию, в особенности Пруссию;

в последние годы она чувствовала личное отвращение к императору Вильгельму, и она на него взваливает ответственность «за эту ужасную войну». Когда она узнала о сожжении Лувэна, она воскликнула: „Я краснею, что была немкой"».

Конечно, Палеологу было нелегко оценить степень «русскости» Александры Федоровны. И не столь уж не правы были те, кто обвинял ее в непонимании и незнании России. Как могла, она старалась ее понять, однако вряд ли это вообще было возможно для европейки, познакомившейся с русским языком и традициями лишь в зрелые годы и не впитавшей с детства национальный колорит и особую, совершенно не похожую на западную, культуру гигантской страны.

"Длинная лестница вела от дворца прямо к Черному морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным ступенькам, полный радостных впечатлений, я налетел на улыбавшегося маленького мальчика моего возраста, который гулял с няней с ребенком на руках. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:

- Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили мне, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой кузен Никки, (на самом деле, будучи почти ровесником Николаю, в. кн. Александр Михайлович приходился ему двоюродным дядей), а это моя маленькая сестра Ксения.

Его добрые глаза и милая манера обращения удивительно располагали к нему... По-видимому, я тоже понравился ему, потому что наша дружба, начавшись с этого момента, длилась сорок два года. Старший сын наследника цесаревича Александра Александровича, он взошел на престол в 1894 году и был последним представителем династии Романовых...

Ничто не может изгладить из моей памяти образа жизнерадостного мальчика в розовой рубашке, который сидел на мраморных ступеньках длинной Ливадийском лестницы и следил, хмурясь от солнца, своими удивительной формы глазами за далеко плывшими по морю кораблями. Я женился на его сестре Ксении девятнадцать лет спустя... ".

Так описывает великий князь Александр Михайлович свое знакомство с цесаревичем Николаем Александровичем в Ливадии летом 1875 года.

Это личное обаяние, проявлявшееся у последнего российского императора уже с детства, отмечали многие авторы и мемуаров, и научных исследований, посвященных царствованию Николая II. На людей же близко его знавших и эмоциональных "удивительной формы глаза" оказывали особое впечатление. Татьяна Мельник, дочь лейб-медика Е. С. Боткина, вспоминала:

"Один раз пришел Государь, и от одного взгляда Его чудных синих глаз я чуть не расплакалась и ничего не могла ответить на Его вопросы о нашем путешествии. Неудивительно, что я, девочка, смутилась, но я знаю светских дам и мужчин, не один раз видевших Государя и говоривших, что от одного взгляда этих глубоких и ласковых глаз они еле удерживали слезы умиления и готовы были на коленях целовать у Него руки и ноги".

Однако особенности склада ума и черты характера Николая Александровича знала до конца разве что императрица Александра Федоровна. С молодости он отличался сдержанностью и даже замкнутостью, мало кому доверял свои мысли или откровенно делился планами.

Один из самых талантливых и объективных историков русской эмиграции С. С. Ольденбург в описании начала царствования Николая II приводит слова из доклада германского дипломата своему правительству: "Редко народ имел при восхождении на престол его монарха такое неясное представление об его личности и свойствах характера, как русский народ в наши дни".

Развивая эту мысль, Ольденбург пишет:

"Мощная фигура Императора Александра III как бы заслоняла Наследника Цесаревича от глаз внешнего мира. Конечно, все знали, что ему 26 лет, что по своему росту и сложению Он скорее в свою мать, Императрицу Марию Федоровну( рост Николая II был 5 футов 7 дюймов, т. е. 170 см); что Он имеет чин полковника русской армии, что Он совершил необычное по тому времени путешествие вокруг Азии и подвергся в Японии покушению азиатского фанатика. Знали также, что Он помолвлен с принцессой Алисой Гессенской, внучкой королевы Виктории, что Его невеста прибыла в Ливадию перед самой кончиной Императора Александра III. Но облик нового Монарха оставался обществу неясным... ".

Интересно, что спустя 50 лет к такому же выводу пришел и историк марксист Г. 3. Иоффе:

"О Николае II написано немало. Многочисленные свидетельства, исходящие из разных политических лагерей, содержат порой диаметрально противоположные оценки, часто противоречат друг другу. Высказывались даже мнения, что он - некий "сфинкс XX века".

Единственное, в чем единодушно большинство объективных историков, - цесаревич, получивший прекрасное воспитание и образование, не был, однако, подготовлен к управлению шестой частью мира, именуемой Россия.

Как поразительно отличается от приведенного нами свидетельства в. кн. Александра Михайловича, наблюдавшего момент вступления на престол Александра III, описанное им же поведение цесаревича Николая Александровича во время панихиды по скончавшемуся отцу:

"... Смерть Императора Александра III окончательно решила судьбу России. Каждый в толпе присутствовавших при кончине Александра III родственников, врачей, придворных и прислуги, собравшихся вокруг его бездыханного тела, сознавал, что наша страна потеряла в лице Государя ту опору, которая препятствовала России свалиться в пропасть. Никто не понимал этого лучше самого Никки. В эту минуту в первый и в последний раз в моей жизни я увидел слезы на его голубых глазах... Он сознавал, что он сделался Императором, и это страшное бремя власти давило его.

- Сандро, что я буду делать! - патетически воскликнул он. - Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть Царем! Я не могу управлять Империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!".

21 октября, т. е. на следующий день после кончины Императора-Миротворца, в Крестовоздвиженской церкви совершилась церемония принятия православия невестой Николая II - Алисой-Викторией-Еленой-Луизой-Беатрисой, дочерью великого герцога Гессенского Людвига IV и английской принцессы Алисы. Будущая императрица была наречена русским именем Александра Федоровна.

В дневнике Николая об этом событии всего две фразы:

"И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость: в 10 час. в присутствии только семейства моя милая дорогая Алике была миропомазана и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мама и Эллой(великая княгиня Елизавега Федоровна, родная сестра Алисы Гессенской, супруга в. кн. Сергея Александровича). Алике поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы!"

А на следующий день запись:

"Происходило брожение умов по вопросу о том, где устроить мою свадьбу; Мама, некоторые другие и я находил, что всего лучше сделать ее здесь спокойно, пока еще дорогой Папа под крышей дома; а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере после похорон. Это мне кажется совершенно неудобным!".

Однако молодой император уступил настояниям родственников, хотя, видимо, и предвидел настрой общественного мнения против Алисы, когда она, не венчанная иностранка, пойдет в Петербурге рядом с ним за гробом усопшего царя[1].

Свадьба состоялась в Петербурге 14 ноября 1894 года. Официальное торжество коронации прошло в мае 1896 года в Москве. Дневники Николая II, воспоминания министров, приближенных и родственников, камер-фурьерские журналы, фиксирующие каждый день жизни императора, и, наконец, его личная переписка - дают возможность достаточно полно представить жизнь в Ливадии во время Высочайших приездов, которые возобновились только с 1898 года.

В. княжны (слева направо): Мария, Татьяна, Анастасия, Ольга. Петербург, 1913г.

К этому времени у августейшей четы было уже двое детей: в 1895 году родилась Ольга, через полтора года - Татьяна.

Так же, как его отец и дед, Николай II отдых в Ливадии сочетал с активной государственной деятельностью: просматривал и давал дальнейший ход деловым бумагам и прошениям, принимал с докладами министров, различные делегации и частных лиц, иностранных дипломатов. С пребыванием императора в Ливадии в 1898 году во многом связано выдающееся событие в истории мировой дипломатии - первая Гаагская мирная конференция. Весь ноябрь и первую половину декабря этого года здесь проходила основная работа по формулировке российских предложений о всеобщем сокращении и ограничении вооружений, а также о создании международного "третейского суда" для предотвращения военных столкновений между государствами, по первоначальному замыслу - прообраз современной Организации Объединенных Наций. Эти предложения были затем изложены в ноте российского правительства от 30 декабря 1898 года и легли в основу программы работы Гаагской мирной конференции, состоявшейся в мае-июне 1899 года.

Первый месяц пребывания в любимом имении в 1900г. прошел прекрасно. В день Высочайшего приезда в Ялту - 18 сентября - туда же пришла из Афин яхта "Амфитриди" греческого королевича Георгия - того самого, который благодаря своей находчивости сумел смягчить тяжесть удара, нанесенного цесаревичу Николаю японским религиозным фанатиком во время путешествия наследника престола по странам Востока в 1890-1891 гг.

Приведем одно из писем Николая II матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, датированное 10 октября 1900 года. В нем — пронизанное радостью и тонким юмором описание жизни семьи в Ливадии вплоть до начала болезни государя.

"Моя милая дорогая Мама! Мне было очень жаль, что я не написал тебе с греч. Джоржи, но пока он был здесь, мы постоянно сидели или гуляли вместе, так что я едва находил времени на чтение бумаг. Он Тебе вероятно говорил про состояние Алике!( Николай II намекает на беременность Александры Федоровны). Она очень бережется, больше лежит на кушетке на балконе, так как голова часто кружится и она боится тошноты.

Мы очень надеемся, что это неприятное чувство пройдет скоро и что ей не придется пролежать два месяца, как два года тому назад! Кроме этого она слава Богу, хорошо выглядит и ни на что не жалуется. Жаль, что начало бывает в чудном Крыму потому что она никуда не выезжает, мы оба в разлуке во время прогулок и только едим вместе.

Но с другой стороны стыдно жаловаться, для нее здесь конечно лучше, чем в Питере, она никого не принимает и весь день на воздухе!

Я себя чувствую великолепно, купаюсь каждый день, в воде 15°, делаю большие прогулки верхом с господами, часто езжу в Ай-Тодор, там живет целое семейство. Тетя Ольга(греческая королева Ольга Константиновна) к сожалению уезжает 15-го с Георгием и Минни(в. кн. Георгий Михайлович и его супруга в. кн. Мария Георгиевна).

Она (т. е. М. Г. - Авт. ) тоже в известном положении и ее бедную сильно тошнит, она ничего не может есть и часто лежит в другой комнате во время обеда. Маленький Христо(Христофор, сын греческого королевича Георга) все спрашивает "why are they all sick here?"(Почему они здесь все такие толстые? (англ. ) ) Ему объясняют что это от крымского воздуха и он верит.... Наши дети здоровы и купаются по утрам в теплой соленой воде внизу в большой ванне Анмама(Императрица Мария Александровна). Они все очень выросли и маленькая baby(Великая княжна Мария Николаевна) отлично ходит, но часто падает, потому что старшие сестры толкают ее и вообще, если не смотреть за ними, грубо обращаются с ней.... На днях Сандро и я собираемся на два или три дня на охоту около Козмо-Демиановского монастыря. Я там никогда не был. Буду думать о тебе, милая Мама, и о незабвенном Папа; мне так помнится как ему нравилось вспоминать об этой охоте. Оказывается там есть новый домик нарочно выстроенный для жилья во время охоты в горах. Надеюсь погода будет хорошая; до сих пор она стояла идеальная, раз был сильный дождь, очень необходимый здесь. Этот раз погода теплее и лучше, чем в 1898 г.

Из Ялты скучная публика начинает разъезжаться; теперь прямо наказание проезжать через город, густые толпы стоят справа и слева, думаешь, что находишься в большом заграничном курорте...

Но теперь прощай, моя дорогая Мама.
Алике и я Тебя крепко обнимаем. Христос с Тобою!
Всем сердцем Твой Ники".

26 октября Николай Александрович почувствовал себя плохо. Лейб-медик Г. И. Гирш, видимо, изначально поставил неверный диагноз - инфлуэнца. Поскольку состояние больного продолжало резко ухудшаться, по настоянию С. Ю. Витте из Петербурга был срочно вызван профессор Военно-медицинской академии Л. В. Попов, определивший у императора брюшной тиф.

Официальные бюллетени давали весьма оптимистичную картину течения болезни, однако о серьезности положения можно судить хотя бы по тому, что в высших кругах правительства и Синода стал обсуждаться вопрос о престолонаследии в случае смерти Николая II. Впервые за все XIX столетие, в обход Основных Законов, утвержденных еще Павлом I, среди вероятных наследников называлась и старшая дочь Николая, великая княжна Ольга Николаевна.

Крепкий организм выдержал тяжелую болезнь: с 28 ноября наступило выздоровление. В письмах к матери в этот период - ни сетований, ни жалоб:

"Благодаря Бога я перенес свою болезнь легче, чем многие другие бедные больные. Уверяю тебя, милая Мама, что я себя чувствую совсем бодрым и достаточно крепким. Я все время мог стоять на своих ногах и теперь хожу между постелью и стулом совершенно свободно, ноги не дрожат, хотя они очень похудели. В еде я весьма осторожен и строго исполняю предписания докторов. К счастью у меня нет того волчьего аппетита, который обыкновенно бывает у выздоравливающих от тифа. Про мою дорогую женушку я могу только сказать, что она была моим ангелом-хранителем и смотрела за мною лучше чем всякая сестра милосердия!.. ".

До полного выздоровления Николая решили остаться всей семьей в Крыму. Через две недели врачи разрешили ему выходить на берег моря и ездить верхом, а 18 декабря он уже участвовал в смотре воинских частей, возвратившихся с Дальнего Востока.

Наступило Рождество и затем празднование Нового, 1901-го года. Но в Ливадийском дворце не слышно было музыки и веселья: по случаю кончины своего дальнего родственника, великого герцога Саксен-Веймарского, Николай II повелел объявить при Высочайшем Дворе траур на две недели. Приверженность традиционному этикету оказалась сильнее, чем осознание вступления страны в новое столетие...

Приезд в Крым осенью 1902 года начался с торжеств в Севастополе по поводу спуска на воду крейсера "Очаков". А в Ливадии царская чета прежде всего осмотрела новые постройки архитектора удельного Ливадийско-Массандровского управления А. А. Бибера.

К Высочайшему приезду строители постарались закончить и все работы по сооружению зданий Ливадийского поста Крымской пограничной бригады. Продолжая начатые отцом преобразования в деле охраны государственных рубежей России, Николай II серьезное внимание уделял укреплению "пограничной стражи". 21 ноября, в день установленного Александром III храмового праздника для этого рода войск - Введения во храм Пресвятой Богородицы, - Николай лично принимал парад крымских пограничников и участвовал в освящении всех служб Ливадийской погранзаставы.

В тревожные годы русско-японской войны и первой русской революции Николай II и члены его семьи не сочли возможным уезжать на отдых в далекий от столицы Крым. Следующий Высочайший приезд на Южный берег состоялся только через 7 лет, в 1909 году. В Ливадию прибыли 5 сентября со всеми детьми - пятилетним цесаревичем Алексеем и великими княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией.

В тот год в Крыму стояла прекрасная осень, и Николай Александрович, очень любивший движение, езду и вообще занятия, связанные с большой физической нагрузкой, в письмах к матери описывал свои дальние прогулки, удовольствие, испытываемое от купания в море, игры в теннис, археологических раскопок (правда, не увенчавшихся успехом: "Они находят интересные вещи, когда меня там нет", - писал он, имея в виду свою сестру Ксению и ее супруга, в. кн. Александра Михайловича, на территории имения которых "Ай-Тодор" находились остатки древнеримской крепости Харакс). В дневниках и письмах Николай II постоянно упоминал и о своих поездках "на моторе", как тогда называли автомобиль. Начальник канцелярии Министра Двора генерал А. А. Мосолов оставил интересное описание метаморфозы отношения русского царя к этому изобретению конца XIX века.

"Пока я живу в Ливадии, автомобили не должны появляться в Крыму", - заявил Николай в 1903 году под впечатлением первых неудачных попыток проехаться на "этой керосиновой штуке". Но уже в следующем году, во время визита в Германию, ему пришлось сделать несколько поездок в автомобилях, после чего он стал более снисходительно относиться к ним. Видимо, окончательно это предубеждение исчезло у императора под влиянием энтузиаста автомобильного спорта в России начальника военно-походной канцелярии князя В. Н. Орлова, на некоторое время добровольно взявшего на себя обязанности личного шофера царской семьи. Через несколько лет у Николая Александровича образовался один из самых обширных автомобильных парков в Европе, а сам он стал страстным любителем путешествий "на моторе".

Маршруты автопутешествий по Крыму выбирались самые разнообразные: в собственные имения "Массандра" и "Ай-Даниль" к родственникам (в "Дюльбер", "Харакс", "Ай-Тодор", "Чаир", "Кичкине") и приближенным (чаще всего в Алупку к Воронцовым, в Кореиз и Коккоз к Юсуповым, в Гурзуф к Губониным, в Симеиз к Д. А. Милютину); в Георгиевский и Козьмо-Демьяновский монастыри.

Увлечение Николая II верховой ездой и поездками по Южнобережью во многом способствовало расширению сети шоссейных дорог и их усовершенствованию. В конце 90-х годов из Ялты были проложены две дороги - к Бахчисараю через Ай-Петринскую яйлу и "Романовское шоссе" - в Алушту через Караби-яйлу и далее к царской Бешуйской охотничьей даче. В 1912-13 гг. они были заново отремонтированы и приспособлены для автомобильной езды.

Сейчас можно только восхищаться надежностью машин начала века: несравненно уступая современным по техническим данным, они, однако, прекрасно выдерживали большие нагрузки сложных крымских дорог. Забегая немного вперед, вспомним в этой связи поездку Николая Александровича в конце апреля 1914 года из Ливадии в Асканию-Нова и обратно. "Рано утром я поехал на моторе через Симферополь и Перекоп в Асканию-Нова, куда прибыл в 4 часа дня", - начинает он описание своего путешествия, а в конце подводит итог: "Итак, я сделал в два дня 587 верст, почти столько же, сколько от Петербурга до Москвы". Добавим, что в пути - ни одной поломки, да и скорость движения впечатляет, если учесть, что сутки государь гостил в Аскании-Нова[3], а в пути еще делал остановки для осмотра новых хуторов крестьян.

В 1909 году было решено полностью снести старое здание и на его месте возвести более вместительный и комфортабельный дворец. Составление проекта и строительство Николай II поручил известному ялтинскому архитектору Н. П. Краснову, зарекомендовавшему себя к тому времени созданием нескольких прекрасных дворцово-парковых ансамблей на Южном берегу Крыма(в имениях в. кн. Петра Николаевича "Дюльбер" (1895-1897 гг. ); в. кн. Николая Николаевича младшего и в. кн. Анастасии Николаевны "Чаир" (1902 г); в. кн. Георгия Михайловича "Харакс"(1904-1908 гг. ) и др..).

Дворец был готов к сдаче и освящению практически к намеченному сроку — официально она состоялась 14 сентября 1911 года.

Но недолго новый Ливадийский дворец радовал своих владельцев. Царская семья приезжала в него всего четыре раза - осенью 1911 и 1913 и весной 1912 и 1914 годов. 12 июня 1914 года они выехали из Ливадии, не подозревая, что навсегда простились с ней. Первого августа началась первая мировая война.

О нежной привязанности Николая II к своему южнобережному имению сохранилось много свидетельств, среди них - любопытный эпизод, описанный генералом А. А. Мосоловым:

"Однажды, возвращаясь верхом по тропинке высоко над шоссе из Учан-Су с дивным видом на Ялту и ее окрестности, государь высказал, как он привязан к Южному берегу Крыма:

-Я бы хотел никогда не выезжать отсюда.
- Что бы Вашему Величеству перенести сюда столицу?
- Это мысль не раз мелькала у меня в голове.
Вмешалась в разговор свита. Кто-то возразил, что было бы тесно для столицы: горы слишком близко к морю. Другой не согласился:
- Где же будет Дума?
- На Ай-Петри.
- Да зимой туда и проезда нет из-за снежных заносов.
- Тем лучше, - заметил дежурный флигель-адъютант.
Мы двинулись дальше - государь и я с ним рядом по узкой дорожке. Император полушутя сказал мне:
- Конечно, это невозможно. Да и будь здесь столица, я, вероятно, разлюбил бы это место. Одни мечты...
Потом, помолчав, добавил смеясь:
- А Ваш Петр Великий, возымев такую фантазию, неминуемо провел бы ее в жизнь, невзирая на все политические и финансовые трудности. Было бы для России хорошо или нет - это другой вопрос... ".

Николай II после отречения от престола. Царское Село, 1917г.

После отречения Николай II просил Временное правительство дать ему возможность поселиться с семьей в Ливадии, где он вел бы жизнь частного лица. Керенский разрешения не дал...

В изданной в 1927 году в Лондоне книге "Мировой кризис 1916 -1918" У. Черчилль, анализируя предреволюционную обстановку в России, писал так:

"... Вот Его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех Его любящих предают на страдания и смерть. Его усилия преуменьшают; Его действия осуждают; Его память порочат... Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным?".

Примечания:

1. А. В. Богданович, которая благодаря служебному положению своего супруга была хорошо осведомлена о настроениях во всех социальных слоях российского общества, свидетельствовала уже в 1901 году: "В народе водворилось понятие, что молодая царица приносит несчастье, и, к ужасу, можно сказать, что это понятие оправдывается"[Вернуться]
2. Первая нота - от 12 августа — по сути являлась обращением Николая II к мировому сообществу с призывом положить предел развитию вооружений и обеспечить прочный мир на земле. Нота произвела тогда ошеломляющее впечатление. По свидетельству военного министра А. Н. Куропаткина, народы отнеслись к мирной инициативе из России восторженно, правительства- недоверчиво.[Вернуться]
3. Предпринятая по приглашению владельца Аскания-Нова Ф. Э. Фальц-Фейна, эта поездка произвела неизгладимое впечатление на Николая П. В его описании Аскании-Нова чувствуется огромное уважение к этому человеку, сумевшему в южной засушливой степи создать огромный оазис, наполненный садами, чудесным парком, пастбищами и всевозможной живностью: "Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева ковчега". По распоряжению царя вскоре в имение Аскании-Нова прибыл министр земледелия и землеустройства А. В Кривошеий для ознакомления с опытом ведения хозяйства. [Вернуться

авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

... 18-летняя дочь датского короля Христиана IX Дагмара, невеста цесаревича Николая Александровича, после его смерти в 1865 году оказалась в довольно деликатной ситуации. Хотя, как и все династические браки, заключавшиеся в основном во имя интересов правящих королевских фамилий, ее союз с новым наследником российского престола, видимо, так или иначе бы состоялся, — к счастью для молодых, между ними быстро возникло чувство взаимной симпатии.

Красивая, живая, веселая, датская принцесса так очаровала цесаревича Александра, что напрочь вытеснила из его души страстную, казалось бы, любовь к княжне Мещерской. Дагмару же покорили его трогательная влюбленность и обожание.

Приняв в православии имя Марии Федоровны, став в октябре 1866 года женою будущего самодержца России, "красавица Минни" отвечала Александру Александровичу искренней преданностью и восхищением. Она так высоко ценила способности супруга, что не могла допустить и мысли давать ему советы или поучать: "ее Саша" знает, как править страной[1].

Заботы о муже и детях, внутрифамильные дела Романовых, благотворительность стали главными в ее жизни. Строгость и аскетизм, в которых императрица воспитывала своих пятерых детей, даже дали повод великосветским сплетникам несправедливо обвинить ее в отсутствии любви в ним.

В то же время Мария Федоровна, несомненно, была одарена талантом художника. Известных маринист А. П. Боголюбов, руководивший занятиями цесаревны по искусству, с искренним восхищением отмечал успехи в живописи своей ученицы и ее благотворное влияние на приобщение Александра Александровича к западноевропейской культуре.

Впоследствии дар художника проявится у Марии Федоровны и в совершенно новой сфере творчества: когда вся Россия, от царской семьи до простых людей, стала увлекаться фотографией, императрица и здесь достигла большого успеха[2].

В период Первой Мировой войны Великий князь Петр Николаевич находился при брате, главкоме Николае Николаевиче в звании генерал-инспектора инженерных войск. После отставки Николая Николаевича последовал за ним в Тифлис, потом в Киев. Затем находившееся там Романовы получили разрешение выехать в Крым.

Петр Николаевич с женой, дочерями Марией и Надеждой и сыном Романом оказались в своем южнобережном имении "Дюльбер". Толстые стены дворца спасли их и других членов царской семьи от расправы воинственно настроенных представителей Ялтинского совета, настаивающих на немедленном расстреле всех Романовых.

Великий князь Александр Михайлович уже а эмиграции в "Книге воспоминаний" писал: "Я никогда не думал о том, что прекрасная вилла Петра Николаевича имеет так много преимуществ с чисто военной точки зрения.

Когда он начал ее строить, мы посмеивались над чрезмерной высотой его толстых стен и высказывали предположение, что он, вероятно собирается начать жизнь "Синей бороды". Но наши насмешки не изменили его решения. Он говорил, что никогда нельзя знать, что готовит нам отдаленное будущее. Благодаря его предусмотрительности Севастопольский совет располагал хорошо укрепленной крепостью. "

Южный берег оказался берегом спасения для членов царской семьи. Позднее великий князь Александр Михайлович писал: "Если бы мои братья Николай, Сергей, Георгий своевременно прибыли к нам в Ай-Тодор, они были бы живы".

В апреле 1918 года Ялту оккупировали немецкие войска. Романовым было предложено выехать в Германию, но никто из семьи это предложение не принял. Вскоре немцев в Крыму сменили части Антанты. В декабре 1918 года в Севастополь прибыл британский военный флот и его командующий адмирал Кэльт-роп объявил, что английский король дает в распоряжение вдовствующей императрице, Марии Федоровне корабль для отъезда

в Англию. Но императрица отказалась покинуть Крым, если ей не разрешат взять с собой всех ее друзей, которым угрожает месть большевиков. Ее племянник король Георг V дал согласие. В конце марта в Севастополь прибыл британский крейсер "Мальборо", на котором царской семье, их друзьям придется покинуть родину. 29 марта императрица и ее родственники поднялись на крейсер, офицеры и матросы стояли на палубе по стойке "смирно" и оказывали почести, причитающиеся монарху.

Два дня большой линкор стоял у берега Ялты, окруженный крейсерами, эскадренными миноносцами и другими меньшими судами. На них эвакуировалось большое количество людей, главным образом, друзья и родственники императорского дома. Крейсер "Мальборо" покидал Ялту последним, — такова была воля императрицы Марии Федоровны.

"Наступил момент, решивший нашу судьбу: медленно, почти незаметно мы покинули рейд Ялты" — запомнил этот миг двадцатидвухлетний сын хозяина "Дюльбера" князь Роман Петрович.

После долгих путешествий вдовствующая императрица Мария Федоровна оказалась в Дании. Двери ее дворца Видор были всегда открыты для "дорогих русских соотечественников в изгнании". В храме святого Александра Невского, который они с мужем построили на свои собственные деньги, говорили только по-русски. Прожив в России более полувека, она считала ее своей родиной.

Умерла Мария Федоровна в 1928 году, в руках у нее была библия, которую у нее конфисковали большевики во время обыска в Ай-Тодоре в Крыму. И еще одна удивительная реликвия вернулась к ней незадолго до смерти — икона Божьей Матери "Троеручица", свидетельница кровавой трагедии в Екатеринбурге. Перед этой иконой незадолго до смерти молился ее сын Николай и вся его семья в доме Ипатьева. После свершенного преступления убийцы выбросили икону, ее нашел случайно один "белый" гвардейский офицер, попавший в Екатеринбург после ухода большевиков и хорошо знавший великую княгиню Ольгу Александровну и ее мужа.

Похоронена была Мария Федоровна в Кафедральном соборе небольшого датского городка Роскилле близ Копенгагена. Там собрались представители королевских домов Европы, а также многие высокопоставленные лица и сотни русских эмигрантов.

Саркофаг с прахом Марии Федоровны стоит там уже 70 лет. Три прекрасных русских иконы и лампада на стене напоминают о ее далеком прошлом. На крышке саркофага, в изголовье, на маленьком крестике — фото ее любимого сына Ники.

Через год после матери умер и хозяин имения "Дюльбер", последнего пристанища на родной земле, Великий князь Петр Николаевич.

Как и большинство Романовых, он был военным, но имел художественные наклонности, хорошо рисовал, был специалистом по восточной архитектуре. Не случайно его, как ученого востоковеда, назначил в свое время Николай II председателем научно-художественной комиссии по составлению проекта реставрации бывшего ханского дворца в Бахчисарае. Петр Николаевич, академик Кондаков и архитектор Краснов занимались составлением проектов реставрации и руководили работами.

Живя в своем южнобережном имении, Великий князь Петр Николаевич не был сторонним наблюдателем крымской жизни. Имя его довольно часто встречается в дореволюционных изданиях "Южные ведомости", "Южное слово" и других. Из них становится известно, что великий князь и его жена Милица Николаевна были среди покровителей детского санатория им. профессора А. А. Боброва, открытого в Алупке в 1902 году. Петр Николаевич с дочерью княжной Марией Петровной приняли участие в благотворительном балу, который состоялся в Ялте, и средства от которого пошли на оборудование сцены Народного Дома. На этом балу были и Николай II с дочерьми Ольгой и Татьяной, Великий князь Александр Михайлович дочерью Ириной и многие представители высшего света, владельцы имений на Южном берегу а также их гости. Балы, ярмарки с целью благотворительности проводили каждый год.

Яркие страницы крымской жизни остались не только в небольших заметках старых изданий, но и в памяти тех, кто не по своей воле навсегда покинул родину в годы гражданской войны. В разных странах Европы, Азии, Америки живут сегодня потомки царской семьи. Среди них внук великого князя Петра Николаевича — Великий князь Николай Романович, известный историк, проживающий в Швейцарии.

авторы текста Николай КАЛИНИН, Марина ЗЕМЛЯНИЧЕНКО

Примечания:

1. Однако врожденная способность Марии Федоровны "слышать время" и принимать к действию рекомендации серьезных политических деятелей (чем, к сожалению, впоследствии так пренебрегала императрица Александра, Федоровна) после смерти Александра III сделала ее Двор довольно влиятельным в сановных кругах, т. к. Николай II в первые гады царствования многие спои решения согласовывал с "вдовствующей императрицей".[вернуться]
2. Сохранилось любопытное свидетельство, что она была приглашена редактором популярного тогда в Европе мюнхенского журнала "Фотографический мир профессором Шнерлем для участия в издании альбома "Фотографическое искусство Высочайших особ". Доход от продажи альбома поступил на образование фонда помощи нуждающимся талантливым молодым фотографам без различия национальности (15, л. 32). До сих пор в хорошем состоянии находятся в фондах ГАРФ многие фотографии, сделанные Марией Федоровной, в т. ч. и в Ливадии. [вернуться]