Всматриваясь в судьбу Александры Федоровны — женщины, разделившей престол со своим венценосным супругом в тяжелейшее для русского самодержавия время, нельзя не признать, что она куда более достойна простого человеческого сострадания, нежели выпавших на ее долю самых разных, а зачастую и абсурдных обвинений. Страшным оказался не только конец, но и весь тот период ее жизни, который проходил в бесконечной тревоге и ожидании возможной смерти сына. Достаточно каждому нормальному человеку примерить эту поистине трагическую ситуацию на себя или своих близких, как становится очевидно, что в таком случае все мысли и чувства так или иначе будут подчинены одной всепоглощающей заботе и что невозможно даже требовать от изначально болезненного и психически неустойчивого человека, каковым являлась царица, полной разумности в поступках и адекватного восприятия действительности.

Свое угнетенное состояние она иногда обрисовывала в письмах: «У меня каждый день болит голова...», «до смерти устаю: сердце болит и расширено...», «временами чувствую, что больше не могу, и тогда накачиваюсь сердечными каплями...», «на сердце такая тяжесть и такая грусть...», «я пришла домой и потом не выдержала — расплакалась, молилась, потом легла и курила, чтоб оправиться...». Частые истерики сменялись острыми приступами мрачной меланхолии, которые тяжело воздействовали не только на Николая, но и на всех домашних, особенно — дочерей.

В одном из писем Распутину великая княжна Татьяна прямо признавалась в этом: «...о, если бы ты знал, как нам тяжело переносить мамину болезнь».

С позиций сегодняшнего дня можно с уверенностью говорить о том, что болезненное психическое состояние Александры Федоровны соответствовало определенному медицинскому диагнозу и требовало самого пристального внимания и лечения. Во всяком случае, наблюдавшим ее отечественным и зарубежным докторам Драницыну, Фишеру и Гротте было совершенно очевидно, что Александра Федоровна серьезно больной человек.

В опубликованной в 1925 году в Париже документальной книге «Убийство царской семьи» (ее автором был Н. А. Соколов — бывший судебный следователь по особо важным делам Омского окружного суда, которому адмирал Колчак поручил в марте 1919 г. расследовать убийство Николая II, его семьи и других членов дома Романовых на Урале) приведены, в частности, показания камер-юнгферы Занотти, хорошо знавшей и любившей императрицу и практически все время находившейся с ней рядом. По свидетельству Занотти, «государыня была больна, как мне кажется, истерией. Она в последние годы была не такая, какой она была раньше... Чем именно питалась истеричность императрицы, я не могу вам сказать... Об этом могли бы сказать доктора Драницын и Фишер, лечившие императрицу. Несколько лет тому назад императрица, жаловавшаяся на сердце, была в Наугейме и обращалась к врачу Гротте. Гротте не нашел у нее сердечной болезни. Как мне кажется, он нашел у нее нервные страдания и требовал совершенно иного режима. То же самое находил потом у ее величества и Фишер. Он даже делал тайный доклад императору по поводу болезни императрицы. Фишер предсказал с буквальной точностью то, что потом стало делаться с государыней. Именно он указывал на лечение не сердца, которое, очевидно, было здорово у нее, а ее нервной системы. Но императрица узнала о таком докладе Фишера. Он был устранен, и призван Боткин».

Действительно, в соответствии с желанием Александры Федоровны доктор Е. С. Боткин стал ее домашним лечащим врачом. Однако, отдавая должное высоким человеческим качествам последнего, доказавшего «свою глубокую преданность царской семье своей смертью», Н. А. Соколов вместе с тем пришел к убедительному, на наш взгляд, выводу: «...он не обладал ни достаточной волей, ни достаточным авторитетом, чтобы взять в свои руки больного человека. Не врач победил его, а наоборот — этот больной человек победил врача... В конце концов вынужден был признать правду и Боткин. В период царскосельского заключения он вышел однажды из комнаты императрицы в сильно подавленном состоянии и пришел в комнату Жильяра. Тот спросил его, что с ним. Боткин не отвечал, задумался, а затем сказал вслух: „Теперь я, как врач, не могу считать ее величество вполне нормальной".

Тем не менее, как известно, необходимого в таких случаях лечения не было. Трудно сказать, в какой степени Николай осознавал серьезность недуга Александры Федоровны, но, во всяком случае, по отношению к ней он держался безукоризненно и старался оградить ее от многого, что могло причинить дополнительные страдания.

Вместе с тем он не предпринимал ничего, что могло бы привести к ее излечению. Но и это тоже, в общем, довольно легко объяснимо. Все, что происходило в царском доме, обладало способностью становиться предметом толков и сплетен не только среди многочисленных родственников, но и самой широкой общественности. Нелестные слухи о сумасшествии Александры Федоровны и так расползались по стране, а приглашение врачей-психиатров или невропатологов стало бы равнозначно подтверждению этих слухов, что вряд ли могло добавить авторитета самодержцу и самой государственной власти. Достаточно было и того, что почти всеобщим достоянием стала информация о заболевании наследника.

Постоянный страх за сына, надежды на возможность его «чудесного» исцеления и острая потребность в нравственной опоре и стержне в жизни наложили сильнейший отпечаток на Александру Федоровну и развили в ней и без того крайне глубокие религиозные чувства. Первые же ее записи в дневнике Николая выдают в ней человека, буквально напичканного религиозными поучениями и сентенциями, постоянно ощущавшего свою зависимость от божьего промысла и даже в повседневности ведомого им. Приняв перед замужеством, после мучительных колебаний, решение о перемене веры, она не только старательно стала участвовать в новых обрядах и ритуалах, но и искренне, если не сказать ревностно, пыталась отдаться новой религии.

Однако ее православие представляло собой сложное и не вполне ясное сочетание русской религиозной обрядности, мистических учений и спиритуалистических исканий. Оно держалось в большей степени не на авторитете официальной церкви, институт которой представлялся ей далеко не совершенным (и здесь опять-таки чувствовалось западное влияние протестантских идей), а на духовной силе выдающихся личностей — отшельников, старцев, проповедников.

Александра Федоровна по мере возможности стремилась соответствовать своим представлениям о русском национальном типе, характере и традициях. Отметая впоследствии многочисленные упреки в адрес императрицы за ее прогерманские симпатии, посол Франции в России М. Палеолог писал, что «Александра Федоровна ни душой, ни сердцем никогда не была немкой... В 1878 г., шести лет, она потеряла мать и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, образование, умственное и нравственное развитие были совершенно английские. Еще теперь она англичанка по внешности, по манере, по известному налету чопорности и пуританизма, по непримиримой и воинствующей суровости своего сознания, наконец, по многим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все то, что в ней осталось от ее западного происхождения. В сущности же она стала вполне русской... я не сомневаюсь в ее патриотизме. Она горячо любит Россию. И как ей не быть привязанной к этой второй ее родине, которая заключает в себе и воплощает для нее все ее интересы — женщины, супруги. Когда она вступала на трон в 1894 г., уже было известно, что она не любит Германию, в особенности Пруссию;

в последние годы она чувствовала личное отвращение к императору Вильгельму, и она на него взваливает ответственность «за эту ужасную войну». Когда она узнала о сожжении Лувэна, она воскликнула: „Я краснею, что была немкой"».

Конечно, Палеологу было нелегко оценить степень «русскости» Александры Федоровны. И не столь уж не правы были те, кто обвинял ее в непонимании и незнании России. Как могла, она старалась ее понять, однако вряд ли это вообще было возможно для европейки, познакомившейся с русским языком и традициями лишь в зрелые годы и не впитавшей с детства национальный колорит и особую, совершенно не похожую на западную, культуру гигантской страны.